ВЛАДИМИР ФЁДОРОВ — «НЕ ХВАТАЛО ЕЩЁ, ЧТОБЫ Я БЫЛ ВНЯТНЫМ»


Дата публикации: 1 июня 2018

В «Ермилов-центре» прошла мемориальная выставка, посвящённая художнику и теоретику искусства Владимиру Фёдорову (1963‒2018). Будут, не сомневаемся, и другие, а также исследования и публикации. Внося лепту, приводим выдержки из его интервью 2005 г.

 

Что такое Инспекция «Медицинская герменевтика»?

Существует каноническое определение, которое Пепперштейн в своё время ввёл: «Медицинская герменевтика» — это паразит, нет не паразит, а симбиотически сосуществующее с телом современного искусства устройство, такой организм, который вовлечён с ним в ситуации знакового обмена и выступает в роли некоей интервьюосмысляющей инстанции по отношению к нему. «Медгерменевтика» возникла в той культурной ситуации, когда с Запада понаехало эмиссаров и стало ясно, что спрос превышает предложение и нужно готовить изобразительный продукт адекватными спросу темпами. А понятно, что в нашем искусстве люди другого рода, разгильдяистость царит, и вообще никто не привык работать в темпах, необходимых фондам, фактура другая. Вот тогда и возникла «Медгерменевтика» как специальная такая культурная инстанция, упорядочивающая культурный процесс в современном изобразительном искусстве, задающая ему тон и темп, осмысляющая то, что в нём здесь и сейчас происходит, и делающая его коммерчески привлекательным в глазах западных фондов и покупателей. А во-вторых, «Медгерменевтика» возникла как реакция на вопли о том, что нет культурного критического дискурса. Просто культурного дискурса было много, так много, что творческое сообщество уже не могло его переваривать, а культурного критического не было вообще. Этому, кстати, был посвящен текст Пепперштейна и Лейдермана «Забытый водолаз». Это ранний текст, восьмидесятых годов, написанный тогда, когда я, очарованный множественными соответствиями между моим состоянием, личностным, экзистенциальным, и тем, чем занималась «Медгерменевтика», попал в их группу.

‹…› Итак, я говорил о «Медгерменевтике» как о надстройке над культурной ситуацией в изобразительном искусстве, как о научно-исследовательском институте, да? Институт критики. Не было института критики — вот группа «ИМГ» его создаёт. Теперь — почему именно «инспекция»? Как происходило инспектирование? Основная особенность, принцип работы «медгерменевтического» инспектирования заключается в том, что оно производится во время пеших прогулок, когда два инспектора, Ануфриев и Пепперштейн, тогда ещё, фланируя по городу, праздно посещая какие-то участки Москвы, не связанные никак с искусством, оценивали их по «ВОК» — «Высшей Оценочной Категории» — и выставляли отметки по пятибалльной системе какой-нибудь кадке, клумбе, участку Парка культуры и отдыха. Как правило, это были места, связанные с рекреацией, — места, где человек мог почувствовать себя комфортно, восстановить свои силы, отдохнуть душой. Это очень важный момент — ведь тогда ещё было государство с тотальной идеологией (так Барт описывает расиновское понимание светотеней на сцене) — всё просвечиваемо, но есть определённые тени — тени, отбрасываемые отдельными социальными феноменами, и в этой тени можно перевести дух и погреться.

Пепперштейн и Ануфриев в книге «Девяностые годы» тебя называют «воронкой» «Медгерменевтики».

Там не воронка — там воронка, из которой зияет чёрная дыра, откуда строятся смыслы, но смыслы, не оформленные в какие-то грамматические конструкции.

‹…› тогда, в восьмидесятых, какая была цель? — запуститься, раскрутиться как художники: раз — бабло, всё, публикации, каталоги какие-то, ну всё, что с этим связано. Но это было мне не интересно, мне было интересно другое — философия, связанная с исследованием формирования когнитивных комплексов и стереотипов. ‹…› Что для меня может быть интереснее: ведро с долларами или система становящегося мировоззрения?

Почему ты вернулся в Харьков?

Харьков сам по себе город исследовательский. Здесь силён исследовательский дух, очень силён эзотерический дух, очень сильны визионерские засматривания куда-то: или в ядро расщеплённое, или в расщеплённый миф, или в расщеплённый гипоталамус, или ещё куда-то. Поэтому я и вижу себя как-то здесь. То есть не кричу: «В Москву! В Москву!» — и не бегу туда устраиваться.

Как художник ты где выставлялся?

Я не художник. Да, вот так вот. Мне бы хотелось, чтобы всё, что я делаю как художник, воспринималось в виде рукоделия инспектора «Медгерменевтики».

Но тем не менее твои работы висят в Третьяковке.

Так это «инспекционные» работы. Вот в Пушкинском — мои авторские орнаменты из ручек, а в Третьяковке — групповые «МГ»-шные, ‹…› в отделе новых течений ‹…›, мы там занимаем шестьсот квадратных метров. Из графики у меня немного есть, я покажу. Но такого, чтобы «работы Фёдорова», — такого нет. Есть какой-то участник «Медгерменевтики», мутный. Вот Паша, Серёжа — понятно рисуют, мы их видим, Пепперштейн — прекрасный рисовальщик, они роман написали, — а что за Федот? ‹…› где он и что? — но это очень хорошо, это замечательно, не хватало ещё, чтобы я был внятным. Получилось так, что я всё ксенологическое в группе был вынужден принять на себя, за всех ишачить, как «чужое». Как «чужое» — но не как «иное».

В таком случае вопрос о самоидентификации тоже, наверное, выглядел бы глупо? Кто ты — художник, поэт, лингвист, философ, культуролог, кто?

Нет, не поэт, не художник… Графоман — стихи я пишу украинские, очень их напечатать хочу. Бард — я под гитару сочиняю песни, что-то такое заунывное. Ещё люблю полузаброшенные специфические лингвистические задачи, программно-гуманитарные ребусы. На все руки мастер? Этого нет. Если говорить о моих попытках идентифицироваться, то хотелось бы, конечно, вернуться к тому, что было до этого, — к занятию шамана-любителя. Мне хотелось бы отвечать за тот сектор отношений социальных, которые сформированы как отношения традиционного общества. ‹…› Отвечать за отношения традиционного общества, быть честным шаманом-любителем.

Андрей Краснящих

Так же на KharkovInform: