СИНЯЯ ПТИЦА ИСКУССТВА


Дата публикации: 4 мая 2020

«Сегодня искусство идет путями, представить которые себе наши отцы не могли; словно во сне, а не наяву, стоят они перед новыми произведениями и слышат полет апокалиптических всадников…», — писал на заре ХХ века замечательный художник Франц Марк.
Но в дни социальной напряженности нам хочется слышать иной полет, привычный и к тому же связанный с весной и обновлением, — полет Птицы, которой так много обязано изобразительное искусство в своей истории. Как мотиву, как изобразительному предмету, как архетипу и мифологическому символу, как культурной константе, в конце концов.
В самом деле, уже с первых шагов искусства «птица», точнее, ее «мифограмма», связывалась с началом символизации души и смерти. Ее рисуночное воплощение в верхнем палеолите хорошо известно.
Связь птицы с идеей полета, с мотивом неба неминуемо погружает мотив в тематику «вознесения души», «очищения», «обретения бессмертия», апофеосиса Вознесения, что и сакрализировалось в изобразительной практике Древнего Египта, Китая, христианском искусстве.
Даже так называемые «мезенские птички» преднеолита, маленькие статуэтки (их высота 6 см) не столько орнитоморфного, сколько антропоморфного смысла, заключают в себе и образ женского чрева (особенно в геометрических знаках орнамента), и явно выраженный фаллический элемент, и календарную обрядовую символику.
Изначальная многозначность смысла птичьего образа только способствовала его разрастанию в книжных миниатюрах и каменных рельефах Средневековья, вводя образ в стихию христианской тематики, переводя мифологию из одного регистра в другой. Даже сам репертуар «сада птиц», хоть и конечен, все равно кажется почти неисчерпаемым смысловым кляйстером: аист, альбатрос, ворон, голубь, журавль, ибис, зимородок, кейнар, коршун, кукушка, ласточка, лебедь, павлин, пеликан, петух, сова, сокол, соловей, цапля, чайка. За каждым из названных персонажей — сотни, а то и тысячи изображений, текстов, толкований и обрядовых практик.
А что уже говорить о символике орла или колибри? У Рене Магритта есть небольшая гуашь 1938 г. с изображением орла, облеченного в бесформенный пиджак, более схожий на домашний халат, чем на военный френч, и сидящего на одиноком горном утесе. Орел устремил вдаль печальный, вполне человеческий взгляд, взирающий на суету мира с отстраненностью и одновременно обеспокоенной сосредоточенностью. У его когтей — небольшие бубенцы, которые как бы намекают на тот строительный материал, из которого и будет создан новый, постапокалиптический мир, и на игру с ним. Примечательно название работы художника — «Настоящее»!
Впору удивиться прозорливости мастера, предчувствовавшего наши дни. И действительно: мотив гор-птиц, так хорошо знакомый нам по живописи Китая, здесь становится почти формулой переживания человеком своего настоящего: одиночество и едва уловимый контроль, расхлябанность внешнего «оперения» и цепкость взгляда, его собранность; необходимость постоянно всматриваться в знаки предстоящего и постоянного торжественного пребывания на своем месте.
Но нам хорошо известен и другой «птичий мотив» — саврасовские «Грачи» (1871). Сколько вокруг них было сломано копий. Левитан видел здесь универсальную форму воплощения российского пейзажа, современный искусствоведы — его мифологию и театр: «грачи прилетели — весну принесли». (Они, как известно, прилетают осенью, и в этом тоже игра состояниями природы и временем переживания ее жизни).
Но саврасовский мотив своей острой графичностью рисунка, выразительной и живой живописной пластикой, непритязательностью и смелостью мотива дает почувствовать что-то важное: за внешне неприхотливым и незаметным течением жизни природы видеть ее как рассказ и историю, угадывая предстоящее как важное. Недаром грачи у А.К. Саврасова «хлопотливы» и домовиты. Будем верить, что они скорее похожи на китайскую птицу Бянь Цяо — божество врачевания, нежели на персидского Симурга, олицетворяющего тонкую грань между жизнью и смертью.
Раз уж речь зашла о Китае, — как не вспомнить хуаняо (живопись «цветов и птиц») Ци Бай-Ши. Его воробьи, цапли, журавли — не менее символический образ в искусстве, нежели привычные нам европейские мифологические параллели.
Мягкость линейного и плоскостного решения, размытость цветовых очертаний, иероглифичность образного решения лежат в плоскости интуитивного познания мира, для которого птица и остается наилучшим образным воплощением.
Эта самоценность природного мотива обращает на себя внимание, прежде всего. Отвлекаясь от «птичьих танцев» в искусстве, коим несть числа, смело скажем, что любование птичьим образом открывает сегодня человеку много больше, чем прежде, — чувство подлинности жизни, ценность которой зависит, конечно же, и от того, в какие символы мы укладываем ее смысл. К таким рассуждениям подтолкнул меня День мигрирующих птиц, отмечаемый в мае. Пускай наша миграция в условиях карантина и ограничена пространством дома, но живопись обещает открытость его границ и неисчерпаемость удовольствия от путешествия глазом по красотам искусства.
Олег Коваль

Так же на KharkovInform: