Пандемическое как «страшное» в изобразительном искусстве


Дата публикации: 2 апреля 2020

Реальность «страшного» в искусстве — не только стилистика макабр, но она преимущественно преобладает. Соответствующая матрица изображения складывается в пластических искусствах именно в период разгула «черной смерти», т.е. именно в пандемический период. Недаром кто-то в связи с этим заметил, что пандемия стала для изобразительного искусства «повивальной бабкой». Чего уж таить имена и факты, когда они сами бросаются в глаза: сцены «Страшного суда» на порталах позднеготических храмов, образы смерти в «Амьенском требнике» (1323), «Смерть скупца» Босха, «Триумф смерти» Брейгеля, его же «Падение ангелов» и «Безумная Грета» (все 1562), где в этих картинах последнего антверпенского года Старшего Брейгеля вновь оживает босховская тематика, но с несравненно большей композиционной изощренностью и гротескно усиленной безысходностью.
Можно вспомнить и хрестоматийные «Танец смерти» Никлауса Мануэля, и пизанскую фреску на Кампосанто или «Базельский танец» 15-16 ст. Но можно взгляд отвести и направить в другую сторону, где пандемическое разворачивается как рассказ o страшном, сам иконический синтаксис которого строится как экспрессивизация напряжения в связи со «страшным»: образы Гойя, Жерико, Фюсли, Делакруа, Сера, Энсора, Макса Эрнста и др. (особенно «Европа после дождя» последнего).

Везде пластическая семантика строится на идее наглядного лицезрения последствий пандемии и бессмысленной вакханалии и триумфа смерти. Смысловыми опорами пандемической иконографии является начало телесное, данное в форме разрыва, разрушения, угасания, статики, разлома: разрыв телесности, — говорит М. Ямпольский в статье «Форма страха», — который происходит в результате взрыва, есть форма страха, его означаемое. Но везде эта иконография на поверхностном, формально-пластическом уровне стремится выявить себя как радикальное обновление художественной формы, как граничность между дискретным и континуальным, между хаосом и упорядоченностью.
Известный исследователь визуальной репрезентации страшного и смертного В.Б. Мириманов точно замечает по этому поводу: «Тема смерти, прорастающая новыми жанрами и сюжетами в литературе и искусстве, формирует особую стилистику, которая приобретает законченные, узнаваемые черты во фресках и гравюрах «Данс макабр». В изобразительном плане ее отмечает острая экспрессия с элементами натурализма, парадоксальное сочетание выразительных средств, противопоставление мягких (биоморфных) и жестких (кристалломорфных) морфем-структур; (…) Жесткая экспрессия, которая становится позднее характерной для некоторых индивидуальных стилей (Грюневальд, Мантенья, Мемлинг), намечается вначале как заостренный способ трактовки специфического сюжета — смерти и ее атрибутов» (В. Мириманов Черный всадник Апокалипсиса), — а в наше время реализуется в форме символической картинки, следа мифопоэтической и пластической проекции живописи старых мастеров и постмодернистских экспериментаторов с изобразительными смыслами.

И неважно, — смотрится ли эта картинка на смартфоне, висит ли она на стене, или мы ее разглядываем в книге, — она следствие наших душевных страданий, которые, вопреки мрачному Брейгелю и Босху, все-таки, надеюсь, сменятся на лучшее. Урок здесь простой: «Пользуйся жизнью той, какую имеешь, завтра может не быть». Так, во всяком случае в І в. н.э. было написано на одном из помпеянских кубков Боскореальского клада.
Олег Коваль

Так же на KharkovInform: