О кафе, Александре Мурашко и не только


Дата публикации: 2 ноября 2020

«Что мы знаем о лисе? Ничего, и то не все!». Приговор поэта остается в силе в отношении многих украинских художников прошлого и современности. И в немалой степени это касается Александра Александровича Мурашко (1875-1919), художника благополучной творческой и трагической личностной судьбы.

Наш художественный музей счастливо сохраняет в постоянной экспозиции его полотна (портреты) и особенно характерную для раннего творчества художника картину «Парижское кафе» (1903). Теперь, когда и музей,  и многие кафе вновь закрыты на карантин, самое время о ней поговорить. Тем более что в литературе вопроса о ней можно найти несколько строк, не больше.

Но в самом начале о самом художнике. Учился в рисовальной школе своего дяди Н. Мурашко, а затем в стенах Академии искусств Санкт-Петербурга у И. Е. Репина. Обучение закончил дипломной работой «Похороны Кошевого (1900), за успешное выполнение которой и был удостоен звания художника и награжден «пансионерской» поездкой в Европу. В 1901 г. выехал в Мюнхен, где посещал занятия студии А. Ашбэ, позднее — в Италии, а с 1902 по 1904 гг. в Париже.

С этого момента как бы и начинается наша история. Но ей немного предшествуют несколько иных сюжетов. Без них не понять и «Парижского кафе».

Первый из них — дипломный проект. Это единственная в творческой истории художника программная картина на историческую тему. Считается, она навеяна «Запорожцами» Репина. Если это так, то подобная перекличка вдвойне примечательна. Обе работы выстраиваются друг к другу в параллель и существуют как единое целое в семиотической памяти современников. Принцип контраста явлен в картине А. Мурашко во всем: в цвете, композиционном решении, характере психологизма, степени реалистической трактовки. Образ козацтва в противовес И. Репину художник трактует не через смехологию типов, а через мотив грусти, печали и фюнеральный код. Возможно, главное здесь не стремление показать человечность и товарищество, а передать вневременное и вместе с тем исторически воплощенное движение характерников по линии жизни. Картина (с учетом трагической гибели художника в 1919 г.) кажется пророческой.

Далее. Закономерным кажется обращение к портрету: «Портрет юноши за чтением» (1898), «Портрет Я. Станиславского» (1906), «Портрет Н. Мурашко» (1907); «Портрет Людмилы Куксиной» (1910); «Автопортрет» (1918). И, конечно, — «Девушка в красной шляпе» (1902-1903).  В портретной стилистике мастера — предчувствие его импрессионистических и сезаннистских поисков, вылившихся в серию «парижских зарисовок». Балансируя на грани этюдности–завершенности, они вылились во вполне самостоятельный сюжетный и живописный цикл со своим очарованием и своей предысторией (хотя бы отсылкой к «Бару в Фоли-Бержер» Э. Мане, И. Крамскому с его «Незнакомкой» и парижским впечатлениям М. Башкирцевой). Цикл этот поддержан в своем единстве даже на уровне претекста — названием: «На улицах Парижа», «Парижанка», «Возле кафе», «Парижское кафе», «В кафе» (1902-1903 гг.). И здесь опять переклички — вновь с И. Репиным (его «Парижское кафе» 1875 г. отдает реалистическим бытовизмом и литературным психологизмом), с «громкими» в то время испанцами И. Сулоаги и Э. Англада, возможно, с урбанистическими мотивами Писсаро и комикованием Тулуз-Лотрека. Постепенно в холсты проникает молчаливый сезаннизм, но это потом («Автопортрет»). Первое — мотив. Ни абсента, ни одиночества героев, ни интерьерной этюдности ранних импрессионистов.

У Александра Мурашко свой импрессионизм, перемешанный с передвижнической традицией, но данный как  бы с краю от нее. Импрессионизм воспринят художником не теоретически, а технически и сюжетно. Есть активность зрительской позиции, но индивидуализм и «мгновенность видения» переведена художником в сторону типического и характерного, аналитизм и «прямой взгляд» на вещи (В. Прокофьев) смещен в сторону лиричности и полугротеска, живое письмо и экспрессия цвета, а не сюжета, фрагментарность композиции выражена не кадром, а панорамным наплывом, не острота ракурса, а хрупкость формы,  что погружается в воздушную среду и полуслучайность освещения, неожиданное совмещение форм и увлеченное отношение к пространственной среде — вот каков «импрессионизм» А. Мурашко. Динамичны композиция и колорит, выраженный психологизм образов и внимание к детали: говорящие позы, жесты, наклоны фигур, почти арабеск на полотне, новеллистика в духе В. Стефаника и М. Коцюбинского, а возможно и французской поэзии того времени, например Ж. Кокто. Чего стоит жест руки с дорогим перстнем, небрежно водруженной на спинку кресла. Не столько «кокотки», сколько «дамы полусвета», скорее — «парвеню». Связь с литературой в «Кафе» прослеживается акцентуацией героя — буржуа, «завсегдатай кафе», «прожигатель жизни», но не по-ванн-гоговски трагично, а скорее иронично, в духе Б. Поплавского. Доминанта вишнево-красного, перламутрового, коричневато-сизого лишь усиливают эффект миражности от этой работы, как и пространственные смещения и смелые прорывы вглубь, полуистаивающий свет газовых рожков и легкий лессировочный мазок — пятно, отмечающее фигуры далевых планов и одежду дам. Смех, грусть, избранный момент жизни и вечное очарование сегодняшнего дня  как дня «навсегда» — вот тема картины. Только ли жизни легкомысленных «граций полусвета\демимонда» посвящена она? Откуда тогда такая яркая ирония художника? Недаром в подтексте картины иконография «Трех времен жизни» («Три віки») и, соответственно, три образа взгляда на жизнь сиюминутную, явленную в единстве времени и места. Но самое главное — недосказанность! И то, что в пространстве повседневья, хоть и отмеченного праздником, всегда есть амбивалентное начало — да и нет, жизни и смерти, сиюминутного и непреходящего, того, что привлекает в картине А. Мурашко нас и сегодня.

Олег Коваль

Так же на KharkovInform: