IGNUDI


Дата публикации: 7 декабря 2020

 

 

Микеланджело как ребус и способ усвоения прекрасного

«Есть тут чему удивляться при виде красоты фигур, совершенства ракурсов, изумительнейшей округлости очертаний, исполненных стройности и изящества, чудесной пропорциональности…, каждой из них он, обнаруживая крайнюю степень и совершенство мастерства, придал свой возраст, свое выражение, свою форму лица, равно как и различие линий: кому больше стройности, кому более полноты в теле, при великом разнообразии прекраснейших поз», — писал об этих самых знаменитых из обнаженных фигур в истории искусства ее основатель мессер Джорджо Вазари. Все эти слова об иньюдо (итал. ignudо — «обнаженный, нагой») Микеланджело, расположенных как часть обрамления и его архитектонической целостности росписи плафона Сикстинской капеллы в Ватикане (1508-1512). Они заполняют углы отдельных сюжетных композиций, усиливая зрительное восприятие пророков  и сивилл, внося в общий строй композиции росписи ту орнаментальность (держат ленты, венки, гирлянды), которая в процессе восприятия приобретает свою семантическую глубину, но не ясность, оставаясь пластической и живописной загадкой. До известной степени они — знак самодостаточной красоты. Но и символ всего творческого метода прославленного скульптора и живописца.

Читатель вправе спросить — отчего вдруг в декабре этого года они вспомнились мне? Почему не образы Рафаэля, 500-летие со  дня смерти которого отмечается в 2020? Ну, во-первых, о смерти как-то не очень хочется, во-вторых, есть в истории искусства вроде бы случайные явления и феномены, которые в своем зародыше, этимологии образа, как бы несут всю мощь и глубину искусства как такового и уж тем более искусства своей эпохи. Привлекает в нагих юношах великого тосканца и то, что они являются «образами неосуществившегося ветхозаветного и языческого античного “золотого века”»  (А. Степанов). Образами того, по одной из интерпретаций, что есть само воплощение первозданной безгрешности человеческого рода и его восстановления после катаклизмов природы и трагедии грехопадения.

Чего уж желать большего нам, ожидающим  в конце пандемии того же самого. Ну и стоит же как-то подготовиться к 510-летию со дня завершения росписи, которое приходится на 2021 год.

А между тем, все эти «иньюдо» форменная загадка. Попытаемся в ней разобраться.

Прежде всего, поражает их число — юношей 20. Они явно противопоставлены пластически, полуживописно-полускульптурно пророкам и сивиллам, они демонстрируют полную свободу и разнообразие движений и поз, но этим свое назначение и содержание не исчерпывают. Дело не в том, что пластически противопоставляются тяжесть и легкость, нагота и обилие одежд, многообразие их складок, «теснота простора, созерцания и действия» (А. Степанов). Эти фигуры — метазнаки искусства как такового и искусства самого Микеланджело. Недаром многие из них  являются  парафразой  фигуры  самого Адама, хотя юноши и не участвуют ни в акте сотворения человека, ни относятся к реализации божественного плана сотворения мира и развернутому плану всемирной истории. Только ли за ними следует закрепить внепространственное, но все же архитектоническое и орнаментальное начало? Нет! Перед нами знаки прекрасного в своем чисто физическом бытии и ментальном воплощении творения как такового. Понять их можно только через цепочку образов — от «Битвы кентавров» (1492), «Давида» (1501-1504), до «Рабов» (1513) и образов «Страшного суда» (1536-1541), не говоря уже о фигурах утерянного картона «Битвы при Кашине» (1504) и его «Аполлоне из Барджелло» (1530-1534). Везде доминирует тело, плоть, динамичная объемная масса, где энергия высвобождается наружу, даже если объем статичен и зажат в жестких архитектурных рамках. Импульс движения и силы здесь направлен не в глубину пространственного решения, а вовне, на зрителя, поэтому юноши несут такой сильный заряд коммуникативной связи со зрителем, буквально вручая ему из рук в руки всю сумму зрительных образов росписи. Здесь есть и еще одно — они знаки телесного дейксиса, имеющие откровенно лингвистический характер: ракурсами поз, экспрессией жеста, многообразием движений фигуры «иньюди» обозначают движение, переводя его в плоскость личных местоимений-указателей на «здесь-и-сейчас» и на вневременное и внепространственное «Я» и « Ты», — как «те, кто здесь сейчас»; «Он», «Она», «Они» — «как я вижу их» (по остроумному наблюдению Дж. Берджера).  Эти юноши своим контрастным выражением чувственного и идеализированного начала, заключенного в человеке, сообщают росписи не только монументальную убедительность и жизненную конкретность, но и текстуальную читаемость росписи свода во всей его семантической глубине и образной сложности. Они отсылают к определенному типу изобразительной речи, но и сами становятся единицами пластического языка, подобному естественному: они как союзы, соединяющие придаточные в сложном синтаксическом целом. Многообразие значений в организации росписи этих обнаженных фигур нельзя сводить только лишь к эдемскому образу «безгрешных» и «инстинктивно-прекрасных»  сил красоты, — они воплощение искренней и чистой человечности, данной во всем разнообразии пространственных и временных воплощений ее жизненной динамики. Глядя на обнаженных юношей свода Сикстины, мы не видим в них «разумные души» пророков  и сивилл, не воспринимаем их как воплощение духовной ипостаси телесного начала человека и не движемся к их трактовке как исключительному воплощению экспрессии движения, — в них зримо осуществлена метаморфоза отелеснивания логоса, о которой давно и точно было сказано: «Слово стало плотью, и обитало с нами полное благодати и истины». В этом воплощении истины — как верно отметил Кеннет Кларк — не просто стилистический прием, не просто образ наготы, передающий животворную энергию человеческого тела, не один лишь знак экспрессии его движения, — в нем «неотъемлемая суть микеланджеловской концепции искусства». Пафос человеческого тела и идея чувственного и духовного совершенства здесь выражены не просто как дань античным прототипам (фигуры, подобные атлетам свода капеллы известны с древности), они здесь воплощение того принципа, о котором Гораций сказал — «Est modus in rebus»! Из этого неустранимого ребуса рождается возвышение физического начала до уровня его ментального воплощения, обогащающего наше с вами чувство красоты и подлинности нашей жизни. Живые и виртуальные, эти фигуры Микеланджело. Такие, собственно, как и мы…

Олег Коваль

Так же на KharkovInform: