ПОСТИМПЕРСКИЙ


Дата публикации: 28 февраля 2017

Берлин — хорошая прививка, Берлин — он постимперский. То есть весь состоит из пафосных, величавых строений: тот же Рейхстаг, или Бранденбургские ворота, или Берлинский собор, или Триумфальная колонна — «Золотая Эльза», — или исторический музей, бывший арсенал. Или телебашня Фернзетурн — памятник уже величия ГДР. Или Берлинская стена, сегодня не существующая, только отдельными кусками — как памятник эпохи, не эпохе. Да, всё это памятники эпох, а не эпохам, — вот что главное в Берлине понимаешь и воспринимаешь. Музейный остров. Жандарменмаркт. Шарлоттенбург. Александерплац. Да всё, всё должно подавлять вас своей громадиной, размахом, красотой и нечеловеческой — сверхчеловеческой, наверное — красотой. Но не подавляет.

 

Тут ходишь, смотришь, рядом немцы на лужайке лежат, отдыхают, играют с детьми, сосиски без капусты или что там ещё едят, будто не замечая окружающей монументальности, и ты потихоньку перенимаешь их отношение к миру, себе, Берлину. Вот нет в имперском прошлом ничего страшного — и ностальгического — при таком отношении. Это всего лишь прошлое: хочешь — любуйся; хочешь — смотри в небо и не замечай; но страдать по нему, застывшему в камне, неживому, не стоит. Можно пользоваться, но преклоняться — зачем? Что это тебе сегодняшнему, и завтрашнему, даст?

 

Может быть, немцы и не совсем так думают или чувствуют, но перенимаясь их отношением к жизни, тем, что «немцам хорошо», и сам переоцениваешься, включаясь, врастая понемногу в новое время, новый сюжет. Постимперский и антивоенный.

 

И если уж кто Второй или Третий Рим, то это уж точно Берлин — по самоощущению. И жизнеизъявлению. Пафос величия — самая, кстати, страшная штука в истории — одомашненный, прирученный, теперь просто милый, нестрашный, монументальщина, в которой уютно живётся беспафосному человеку, и которой пользуется он, не она — им. В ней нет уже никакой угрозы его приватной тихой жизни, фанфары замолкли навсегда, парады закончились, и сейчас маленького человека ничего не беспокоит, ничто на него не давит — и поэтому он большой. Он вполне хозяин всего этого имперского величия, обживает, обжил его, насытил чувствами, энергетикой своей маленькой приватной жизни — и вот что: оно от этого не съёжилось, не потеряло и не потускнело, блистает так же, как, наверное, блистало во времена великих завоеваний. А может быть, и ярче: взгляд, лишённый страха и ненависти, добавляет солнца.

 

Империя проиграла человеку — не армиям, с которыми она сражалась и которые её победили, иначе бы всё, вполголоса, громче, вопило о реванше, или нашёптывало исподтишка, — пугая своих и туристов. Берлин отстроили берлинцы, придав ему такой вид, который им самим приятен, и вписав его в тот контекст, в котором им самим хотелось бы жить. В этом новом контексте когда-то самая высокая церковь Берлина Гедехтнискирхе так и стоит полуразрушенной со снесённым куполом и называется «Полый зуб», а пропускной пункт «Чарли», деливший Западный и Восточный Берлин, охраняют с двух сторон американский и советский солдаты на биллборде. И похоже, смысл этого контекста выражает — или напрямую с ним коррелирует — знаменитое граффити-панно Дмитрия Врубеля на сохранённой секции Берлинской стены, ставшее тоже памятником эпохе: целующиеся взасос Брежнев и Хонеккер и надпись «Господи! Помоги мне выжить среди этой смертной любви».

 

Текст: Андрей Петров

Так же на KharkovInform: