Виталий Ченский


Дата публикации: 29 июня 2019

«Нужны авторы, готовые рискнуть репутацией в профессиональной и интеллигентской среде»

Виталий Ченский — драматург, прозаик, сценарист. Родом из Мариуполя, живёт в Киеве. Его повесть-пьеса «Улисс» вошла в шорт-лист российского фестиваля молодой драматургии «Любимовка-2016» и под названием «Виталик» в постановке киевского «Дикого театра» стала лауреатом Первого всеукраинского театрального фестиваля- премии «GRA» («Great Real Art») в конце прошлого года. В марте на сцене Одесского украинского академического музыкально-драматического театра им. В. Василько прошла премьера нового спектакля, созданного в копродукции с «Диким театром» по пьесе Ченского — «Энеида XXI».

«Энеида XXI» на сцене жёстче, смешнее, чем на бумаге? Вообще, ты доволен реакцией зрителей и критиков?

Я бы сказал, что премьера была сама по себе довольно драматичной. Постановка масштабная. Задействованы 27 актёров. Тонны декораций, которые формируют изменяющийся ландшафт, где действуют персонажи. Я не был привлечён к плотному участию в производственном процессе, поэтому описание механики спектакля, которое сейчас привожу, отнюдь не исчерпывающе. Но если коротко — то реализация была очень сложной и очень дорогой. Это стоило иметь в виду, отправляясь на первый показ 13 марта. Уже тогда было много блестящих эпизодов, но, надо быть откровенным, получилось не всё. Полного удовлетворения не было ни у кого. Разошлись нервными и усталыми. Включать в такие моменты какого-то внутреннего инспектора не стоит никогда. Сначала нужно постараться осознать, что спектакль случился. Признаюсь, я до сих пор вполне этого не понял. Именно поэтому, полагаю, у меня не исчерпывается тяга снова его увидеть. Вот я и пришёл 14-го марта на второй показ с ожиданием уже любимых эпизодов и тревогой за второе действие. И в этот раз всё заработало. Какой-то рывок, видимо, сделали все актёры, и пришли новые зрители (в течение суток после первого показа была куплена дополнительная сотня билетов). Голем ожил окончательно. Вот об этом хочется больше говорить сегодня. Ведущие критики, насколько мне известно, пока не высказались, а публика для этого спектакля только формируется. Но приятные отзывы уже начинаю слышать. Больно задет ещё ни разу не был. Посмотрим. Что касается режиссуры, то Максим Голенко всегда очень точно видел смыслы, которые мной закладывались, и делал их даже более внятными для самого меня.

«Дикий театр» — реально дикий? А твои пьесы?

Всё зависит от контекста, естественно. Если взять постановку моего текста в одесском театре Василько, то для её реализации понадобилась «дикость» её директора и художественного руководителя Юлии Пивоваровой, которая решила запустить «Энеиду» в производство. Опять-таки, мне трудно представить весь объём рисков, связанный с этим решением, — материальных, художественных и прочих. Думаю, не сильно ошибусь, назвав его большим и выкажу уважение за бескомпромиссную реализацию. Но и без участия «Дикого театра» этого не случилось бы. В Украине крайне мало сейчас таких команд. Уникальность «Дикого» состоит именно в способности работать с рисковыми текстами и темами. Конечно, по-настоящему рисковых в моём понимании постановок у них немного. Эпитет «дикий» позволяет успешно работать в уже отвоёванных контркультурой территориях и быть коммерчески успешными. Но у «ДТ» есть главный режиссёр Максим Голенко, который способен на обострение. Настоящий риск лежит сейчас в социально-политической тематике. Есть такие легитимированные современным либеральным обществом ниши, как, например, борьба за права ЛГБТ, феминизм. Это не совсем то. Самые рисковые области — где ты не можешь рассчитывать на гарантированную поддержку. Я чувствую, где это. Но не знаю, хватит ли мне смелости глубоко туда заходить и надолго там оставаться.

Что изменилось в украинском театре за последнее время? Стал ли он более западным или своеобразным?

Конечно, в последние годы он развивается быстрее, чем раньше, становился свободнее. Но я не берусь экспертно судить о каком-то его своеобразии — не слежу за развитием. Сегодня в Украине есть вроде бы все формы современного театрального творчества. Много документальных спектаклей делается. Иммерсивные проекты находят своих поклонников. Да, мне интересны новые формы, однако, новыми своеобразными смыслами они меня не снабжают. Лично меня.

То Тобилевичи, то Курбас, то Жолдак — украинский театр всегда вперёд двигали личности, экспериментаторы. А кто сегодня на их месте?

Не знаю таких, но не настаиваю, что их совсем нет. Давай про тексты. Главные пьесы стараюсь каким-то образом прочитать. Обязательные имена — Ворожбит и Курочкин. И пожалуй, ещё Арье. Очень хорошие, заслуженно уважаемые драматурги. В прошлом году я был среди отборщиков «Недели актуальной пьесы» — пока не такие известные, но также неплохие авторы тоже есть. Моё уважение ребятам, но меня эти пьесы не будоражат. Да и Максим Курочкин на мастер-классе аккуратно «уговаривал» молодых коллег (и себя тоже) писать что-то кардинально новое: «Вы же сумасшедшие, безбашенные личности. Ну, пожалуйста». Как по мне, нужны авторы с новыми парадигмами мышления. Неправильные, готовые рискнуть репутацией в профессиональной и интеллигентской среде, бессовестные даже. Не читал таких давно. Мне кажется, слишком много успокоенности — мол, всё идёт нормально, театр развивается в правильном направлении и т. п. Ничего не имею против, может, так и есть. Пока что я не считаю себя активным участником литературного или театрального процесса, поэтому не стремлюсь к влиянию на него. Я каждый раз пишу последнюю пьесу или последний роман. Сейчас ещё более последние, чем раньше. Лично мне это кажется довольно продуктивным подходом. Не единственно верным, но имеющим свои преимущества.

У тебя бесстрашный юмор, точнее, сарказм, — а кому-то становится страшно. Часто приходилось слышать, что над этим и этим смеяться нельзя?

Раньше я легкомысленно относился к этому вопросу, поскольку считал, что то, что я пишу, касается только меня. Где-то с 2003-го года я открыл творчество, прежде всего как место огромной свободы. Это была в меньшей степени какая-то литературная деятельность. Я не был в своих текстах каким-то там бесстрашным. Я был пьяным оттого, что оказывается, есть место, где можно себя полюбить таким, каков ты есть. Никто не возражал. Но когда люди наделяют тебя каким-то общественным признанием, они считают, что таким образом становятся как бы твоими акционерами с правом голоса. Свой страх читатели обычно держат при себе. Но нравоучительные разговоры стали случаться чаще. К тому же сейчас очень комсомольское время на дворе, какая-нибудь официальная или спонтанно собравшаяся комиссия может найти тебя в любом месте. Я готов возражать, что искусство — это автономная территория, где автор может делать всё, что хочет. Но если бы не было риска внешнего вторжения, то творчество, наверное, не было бы таким адреналиновым занятием. Не нужно только забывать, что это всё игра, в конечном итоге. Я ставлю поверх всего милосердие и прощение. Такую вот оптимистическую структуру я себе придумал.

Беседовал Андрей Краснящих

Так же на KharkovInform: