НЕОНЕОКЛАССИЦИЗМ


Дата публикации: 1 ноября 2019

«Apollo», 13 ноября, ТКЦ

«Эвридики больше нет»

5, 24 ноября, Театр им. Пушкина

Обращение нынешнего театра к образам античности, будь то Аполлон или Орфей, к тому же пропущенным сквозь призму авангарда начала ХХ в., — неожиданно и вместе с тем вполне закономерно. Периоды кризисов толкают искусство к общечеловеческим ценностям, сосредоточенным, несомненно, в классической культуре Греции.

Театр «Нефть» отличает феноменальная прозрачность и легкость в работе, подчас со сложными личностными темами. Режиссер-хореограф Нина Хижна представила свою версию мифа о боге-покровителе искусств, использовав мотивы балета И. Стравинского «Аполлон Мусагет». В премьерном перформативно-пластическом спектакле «Apollo», продолжая свои лучшие традиции визуального решения, «Нефть» идет дальше в отношении музыки, привлекая к сотворчеству камерный оркестр Nova Sinfonietta под управлением С. Христенко и гитариста С. Кононова.

Новейшая интерпретация предлагает смену гендера муз и самого Аполлона, который между тем присутствует в каждом участнике действа. Актеры-танцоры демонстрируют типы-характеры в диапазоне от осознания собственной значимости, незаменимой полезности (А. Еременко/Терпсихора) до излишней скромности (А. Шай/маленький Аполлон) и практически полного неверия в свои силы (М. Лозовая/Каллиопа). Золотую середину составляют позиции А. Вусика/Стравинского, Д. Третьяка/Полигимния и Н. Батовской/Латоны (мать Аполлона).

В отдельных сценах-главах последовательно излагается основная тема спектакля — эмиграция, естественно вытекающая из нее ностальгия. Актеры-персонажи, называя себя гражданами мира, подчеркивая свой космополитизм (для чего вспоминают, например, почти забытую идею языка эсперанто), говорят о месте родины в своем сердце, предпочитая, однако, этому эфемерному чувству профессиональную реализацию, полагаясь, видимо, на опыт Стравинского. В целом, это история артиста, ищущего свое предназначение, беспокойного, постоянно пребывающего в ситуации выбора. Роль Apollo, переходя от актера к актрисе, по-своему ощущается каждым из них. Используя движение и слово, они формируют пространство вокруг себя, чтобы покинуть его.

Другой спектакль — «Эвридики больше нет», поставленный по пьесе Ж. Кокто «Орфей» в театре им. Пушкина, несмотря на драматическую основу, также богат пластикой. Режиссер А. Середин, сохраняя «инто нацию» Кокто (например, его танатоцентричность), стремится вернуться к мифу.

Однако и образы актеров, мизансцены, характер игры, равно как и костюмы отсылают к кинематографу середины прошлого века — времени, когда автор пьесы, спустя четверть столетия, сам экранизировал ее. Так, С. Корчевая, выступая здесь в своей лучшей роли Лошади/Смерти, внешне одновременно сочетает черты Дитрих и Гарбо. Синефильскую атмосферу поддерживает и сюжетный мотив процесса киносъемки в спектакле, и художественный прием «кинотеатра» (съемка крупных планов актеров и мгновенное выведение их на экран), наконец, зацикленное повествование.

Предельная камерность «съемочной площадки» — функциональная сценография Е. Колесниченко — создает предметный мир, как восходящий к первоисточнику (зеркало, пчелы), так и привнесенный спектаклем (душ, ванна, дорожные оградительные столбики, бумажные стаканчики с кофе и т.д.).

Отход от привычной для режиссера культурной среды повлек за собой погружение в контекст современной Франции, прежде всего популярной музыки и вновь кино. Таким образом, колоритный образчик шансона и мотивы картины, в которой свою самую известную роль сыграл Ж. Рено, превращаются в лейтмотив спектакля. Тотальная, убийственная ирония, во многом лежащая в основе французской драматургии и шире — местной интеллектуальной традиции, проступает во всем, включая хореографию Н. Фединой.

Как никогда прежде демонстративная нагота на сцене отнюдь не выглядит провокационной, напротив, порождая прочную связь с эстетикой античности, где, как и у Кокто, нет места актерам старшего поколения. Упомянутая С. Корчевая образует квинтет с О. Маковейчуком (Орфей), Е. Чепелой (Эвридика) и В. Москальцом (Эртебиз). На первый взгляд скромная роль Зевса — демиурга, в течение всего спектакля прибывающего в луче света, досталась Д. Тарасюку, а его ассистента и будущего Орфея — К. Колеснику.

Их крайне условная игра, с одной стороны, выступает признаком сюрреализма, а с другой — определенно является данью греческой классике, порицавшей излишнюю эмоциональность, как на сцене, так и в жизни. Исключение — контролируемые то смех, то плач Эвридики.

Импровизированные вставки на заданную тему (пререкания актеров) и контролируемые до мельчайших деталей другие сцены (например, поправление бретели на белье) рождают целостную, невероятно увлекательную картину. Каждый зритель увидит и узнает здесь что-то свое (темы кризиса творчества, семьи и т.д.?). При этом к восприятию увиденного на сцене можно привлечь опыт чтения пьесы «Орфей» и одноименного фильма Кокто, но можно этого и не делать. Так или иначе, впечатление будет сильным. Вероятно, на сегодняшний день это лучший камерный спектакль Харькова.

Викентий Пухарев

Так же на KharkovInform: