КАТАРИНА, УЧЕНИЦА КЛИМА


Дата публикации: 2 января 2021

 

Текст, к которому в моноспектакле «Она… я… не я и она» обратилась Катарина Леонова, привычен слуху харьковских театралов. Созданный Климом драматургический канон — узнаваем.  В немалой степени этому способствовал МДТ во главе с Алексеем Райтом, где в последние годы инсценировали колоссальный цикл пьес Клима, сотворенных как бы от лица героев романа Достоевского «Идиот» (его несуществующие главы), к которому относится и эта история Настасьи Филипповны. Наполненные интеллектуализмом, изумляющие откровенностью, его монологи привычно и не вполне корректно называют потоком сознания.

Впрочем, еще совсем недавно, а оказывается, уже десятилетие назад публика заворожено внимала Катарине Леоновой в другом моноспектакле по Климу, «Объяснение в любви», поставленном Николаем Осиповым в ЦСИ «Новая сцена». Тогда же, к слову, актриса восхищала всех героинями триптиха по Альфреду де Мюссе, осуществленного учеником Клима, петербургским режиссером Алексеем Янковским. Иными словами, Клим — наиболее крупная звезда созвездия «харьковский театральный феномен» 2000–2010-х, а Катарина Леонова — его непосредственная ученица.

Прежнюю, казалось, лучшую презентацию этого текста Клима, едва ли возможно было превзойти. Но пройденный путь, приобретенный за это время творческий и жизненный опыт, помогли актрисе совершить новое, самостоятельное бесконечное апарте в диалоге с Вечностью.

В исповеди-проповеди о театре, любви, Боге, тема сна, определяющая для эстетики Клима, теряет свою эфемерную природу, превращаясь во вполне конкретный сон о великой актрисе. Заметим, великой героиню пьесы делает исполнение,  в котором велеречивый тон «богоискательницы» подчас спорит с волнующей чувственностью женщины как таковой, жаждущей любви, продолжения не рода, но земной жизни. И маятник зрительских ассоциаций совершает путь от соловьёвской идеи вечной женственности до невольно напрашивающихся мест из «Трех высоких женщин» Эдварда Олби, словно перед нами одна из них, а точнее — все три в одной, подтверждая слова Анатолия Эфроса о том, что искусство — это, когда неприлично… Но снова нахлынет волна ветхозаветного пафоса, бурлящей пеной библеизмов, поглощая страстные воспоминания и размышления актрисы, скрывая за маской, например, возгордившейся Агари, сверхчеловеческую мощь, ангельскую уверенность. В такие минуты понимаешь справедливость лейтмотива Нобелевской речи Иосифа Бродского: эстетика — мать этики. Верно найденная сценическая форма волшебной актерской игры, деликатно оттененной сценографией, безукоризненной работой света и звука, по праву утверждают и содержание.

Марсель Пруст предлагал сделать рутинным чтение трудов Паскаля, заменив его томом ежедневную газету. Клим рисует образ жизни с Библией и книгами Достоевского в руках, среди храмов  и дворцов Северной Пальмиры, который может быть понят как призыв к вольномыслию в соприкосновении со священными текстами, как наполненное культурой существование. Отрадно знать, что есть театр, придя в который, переносишься в другие миры, ощущаешь иное течение времени, пределы пространства.

Викентий Пухарев

Так же на KharkovInform: