Дядя Ваня: Возвращение


Дата публикации: 1 октября 2020

Премьерой трагикомедии «Дядя Ваня» открылся новый сезон театра им. Шевченко. В юбилейный чеховский год, омраченный невиданных масштабов пандемией, режиссер Степан Пасичник насыщает «сцены из деревенской жизни» абсурдом, заставляя скрытый драматизм пьесы играть особенными красками. Спектакль наполнен деталями, составляющими параллельную реальность внутренней жизни героев. Выход на авансцену — преодоление затягивающего эффекта сценического пространства, нежелание сливаться с хаотичным миром вещей — столом-роялем, качелей, зеркалом, патефоном, ножницами, ворохом книг, целой батарей самоваров и таким же длинным рядом пней, наделенных глубокой символикой. Вторящий им атрибут театра — гардероб, способен удерживать персонажей, проявляя душу каждого, проходящего сквозь него или повисающего в нем. Выбор нового платья — тщетная попытка изменить судьбу. Нечто подобное лежит в желании взобраться как можно выше, оторваться от земли. Последнее удается немногим.

Поражает обилие приемов: сочетание условной и психологической игры, эксперименты с речью (замедленность или ускорение, разрывание слов на слоги), навязчивая, как заезженная пластинка, музыка, которую актерам нужно перекрикивать, зацикленный ритм монотонно повторяемых действий, наконец, резкая смена динамики статичностью. «В человеке все должно быть прекрасно…» — фраза, вложенная в конкретные уста, сказанная в отношении определенного адресата, здесь теряется за скороговоркой, как и все традиционно ключевые монологи. Так и осмысленную суету жизни, зримо воплощаемую действиями няни, навсегда нарушает появление Серебряковых — отставного профессора Александра Владимировича со второй супругой Еленой Андреевной. Весь мир отныне вращается вокруг них. Та же, в чьих «жилах течет русалочья кровь», меняя наряды, излучает магнетизм, влекущий к ней Ивана Петровича (всегда в белом — Пьеро?) и зеленого визионера Астрова. Итог первого фатален: встреча несостоявшегося Шопенгауэра и Достоевского с «небом в алмазах» предельно близка; фатален вдвойне, так как жизненный финал оборачивается лесом из пней.

После длительного перерыва встреча каждого актера со зрителем выглядит бенефисом. Все персонажи не без основания претендуют на главную роль. Для кого-то это точно будет Иван Петрович, для иных — Астров и т.д. Возможна и другая интерпретация: нынешний спектакль о конфликте и взаимодействии поколений. Елена Андреевна и Соня, укорененные в тексте проблемой их «красоты» и «некрасивости», не нарушая течения сюжета, дают о себе знать надрывной игрой. Например, когда Соня вещает об экологии, то (о, чудо перевоплощения!) становится очень похожей на полубезумную шведскую школьницу Грету Тунберг, сотрясавшую своим фанатизмом в предшествовавшее карантину время всю планету, а ныне прочно забытую. Окрашенность убежденностью впервые преображает ее. Следующим, что прямо воздействует на облик Сони, станет любовь, конечно, неразделенная, трагическая. Деликатно противостоя друг другу, обе женщины, неспособные поменять жизнь ради эфемерного счастья, в итоге добровольно выбирают путь смирения, однако, по-разному оправдывая его. Пафос Сони заключается в жертвенном труде, выбор Елены Андреевны, вероятно,  в привычке.

Явным режиссерским привнесением выглядит не призрак, но гений места — душа Веры Петровны Войницкой, блуждающая среди родных стен, близких людей в невыразимой тоске, предчувствии катастрофы.

На границе с потусторонним пребывает и обращающий на себя внимание слабоумный слуга в образе «конкистадора» — альфа и омега трагикомичности. Опоенный ужасом, время от времени он все же делает над собой усилие и говорит, но всегда банальность.

Безнадежная несостоятельность сказать что-то важное, новое — основная проблема нынешнего дня.

Викентий Пухарев

Так же на KharkovInform: