Неформат, Вачаган Норазян


Дата публикации: 14 Апрель 2012
norazyn1

29 марта – 14 апреля, Харьковская муниципальная галерея

Норазян терпок, тягуч, густ, многоуст, темен, грустен – или печален. «Печаль» его, впрочем, светла, и даже «темнота» у него пронизана светом: это, скорее, предрассветная мгла, нежели антрацитный мрак хоть глаз выколи. Да и пресловутый «ребус бытия» вряд ли такой уж «постылый»… скорее уж, согласно другому поэту, знавшей первого, – «тленный, тленный и прекрасный». Автор не балует зрителя надеждой, но и не захлопывает перед ней наглухо двери. Он заменяет ее близкородственными, но столь же гуманными эмоциями.

Алфавит образов не блещет тематической пестротою. Цирк, башня, маскарад, сообщество чудаковатых персонажей, одиноких в своем «титульном одиночестве», дважды, трижды, четырежды одиноких в толпе… Ибо они к ней, как цепями, намертво прикованы…они связаны между собой, как вереница слепцов средневековья. Стоит перепутать таблички – и уже не отличить «Казанову» от «Агасфера»… И надо ли?!

Так, десятки полотен позапрошлого года объединены названием «Абсурдное путешествие», между тем, как полотна эти совершенно разные по формату: единожды встречается даже «декадентская вертикаль», есть и несколько тондо.

Преобладают, однако, равнинные, протяжные, почти панорамные размеры. Порой картина дробится на квадратики-рассказики, напоминающие оконца древнего вертепа, выносимого на шумные площади старых городов, которые Норазян так любит писать, – городов, по-кальвиновски воображаемых, но оттого не менее достоверных. Здесь даже не сразу уразумеешь их точный городской статус: ошметки поселений, фрагменты улиц, обломки привалов – так сказать, остатки былой роскоши. (Наиболее повторяющийся мотив – высохший фонтан посреди угасшей площади, аркада крепости в духе «Дон Кихота»). А не все ли едино?!

Есть рассказ – и нет его. Действие появляется…и гаснет в тусклой вате дней, нарочито оживляемой искорками карнавала. Персонажи хитровато перешептываются, перемигиваются, зыркают на зрителя исподлобья. Вот-вот вспыхнет интрига. Не вспыхивает… Как мокрое горит… Даже многочисленные сцены азартных игр, из многообразия которых автор выбирает самую аристократическую – бильярд, далеки от игровой горячки. Кажется, они столь же обыденны, как и сцены перемещений по пустынному пейзажу, чреватых лишь «остановками в пути».

У Вачагана Норазяна многое и главное определяют мельчайшие нюансы, нежные перепады красочных тонов, перепевы-перестоны валёров. Он из разряда тех мастеров, которых непременно надо издавать (также и) фрагментами, укрупняя и услужливо донося до ленивого зрительского глаза ту или иную часть картины. Последние от этого только выиграют. Не от того, что здесь так важна деталь-забавница (ею можно и пренебречь), но от того, что сладостно погружаться в наслоения масляных мазков, покачиваясь на их глади, различая на краях этих нервных волн щетинистую фактуру прикоснувшейся кисти, иначе вовсе не различаемую.

Со слов автора знаем, что нередко он пишет одну работу поверх другой, увлекшись внезапно вспыхнувшей темой, ради которой в жертву приносится предшествующий замысел, нещадно замазываемый сверху. О чем приходится жалеть впоследствии… Не спасает даже, признается он
в сердцах, и постановка в ряд нескольких полотен, вроде бы дающая шанс каждому из них. Однако каждое поочередно превращается в арену состязания и борьбы с предшествующим состоянием.
(К слову, в работах последнего по времени периода попадаются сцены доподлинных поединков, клубящиеся мельтешения которых напоминают кудрявые строки «Orlando Furioso» Лодовико Ариосто. Для нашего современника все эти бурные «выяснения отношений» — лишь нарративная пыль, лишь дополнительная буква в толстой книге абсурда, страницы которую он заполняет годами. Но буква не последняя по степени важности… И, кстати, собственно о литературе: в конце 80-х он проиллюстрировал таких близких себе по духу авторов, как Рабле и Ян Потоцкий. Помимо всего прочего, общее между ними и то, что оба иллюстративных цикла не увидели свет. «Не было бы счастья…», но, лишившись замечательных книг, мы получили замечательного живописца).
Таким образом, перед нами палимпсесты, в которые автор вкладывает «взаимоперетекание энергий».

Внешнее причудливо отражает подспудное. Техника повторяет (а лучше сказать, «договаривает за него», доводит до логического завершения) внутреннее движение авторской мысли, чутко размышляющей над превратностями ухода/ возвращения идей, над тем, что, дескать, «в подлунном мире…», и над перекличкой времен, которая наиболее явно проявляется на примере классической живописи, которую Норазян, разумеется, почитает…и обожает. Это единственная из высказанных здесь мыслей, которая не требует доказательств.

Круг «вечных спутников» также весьма очевиден: «малые голландцы» с их поздним баловнем Вермеером во главе, Брейгель-ван-Акен, дон Диего де Сильва Родригес (с соответствующей свитой), ну и как же без горстки шустрых итальянцев… Словом, западноевропейская классика ХV-XVIІ веков, столетия два назад – еще позволено, а уже вперед – ни-ни, разве что на каких-то неуловимых гранях восприятий, не проходящих сквозь иконографическую сетку. Например, поздние мастера Венеции в качестве исключения. Или Шарден, чья простая и рафинированная техника натюрмортов явно созвучна технике нашего современника, который этот жанр как раз и не очень жалует.

Ошибется, впрочем, всякий, аттестующий художника лишь в качестве вдохновенного архаика, талантливого импровизатора седых-древних мотивов. Здесь бы не помешало заглянуть в его биографию. И сегодня Вачаган Норазян с благодарностью вспоминает уроки легендарного харьковского авангардиста Бориса Косарева, который привил ему любовь к материалу, обернувшуюся безукоризненным знанием живописной техники, — а ею он владеет на уровне старых мастеров. Реставраторское вмешательство (необходимость в котором давно испытывают младшие его коллеги, пренебрегшие секретами трехслойного метода) уж поверьте, понадобится ему не завтра…

Однако довольно сравнений. В этом случае они годятся лишь в качестве отправной точки. Или же тающей линии горизонта, на которую время от времени обращает взгляд удаляющийся путник, ностальгически вспоминая уходящее, но трезво понимая его невозвратимость. Здесь не столько присутствие цитаты, сколько именно регулярный «укол воспоминания», сродни кьеркегоровскому Gjentagelsen, кстати, объясняющий вариативность (и «безнадежность» – кавычки обязательны – а небо вдруг вырастает многократно, прижимая к тверди муравьев-людей) творчества Вачагана Норазяна. Как там у классика: «Для того, чтобы желать повторения, нужно зрелое мужество… Тот, кто хочет жить лишь надеждою, – трус… Повторение – хлеб насущный, благодатно насыщающий».

Зрелый период нашего автора дает основание предполагать уровень цельности выше среднего, что влечет за собой определенные особенности. Картины одной серии могли бы стать приложением-дополнением (или же истолкованием-объяснением?) другой серии, и наоборот. На самом деле, сегодняшней суровой простоте высказывания предшествовала длительная работа над собой, над выработкой собственного почерка, поначалу выражавшегося в образцах замечательного, но слишком демонстративного карнавализма, яркой, насыщенной колористической гамме, в увлечении гротесками и парадоксами. Десятилетия полтора спустя все это никуда не испарилось, но ушло вглубь, впиталось чуткими порами художнического организма. А внешние параметры словно изменились до неузнаваемости…

Поверхностный взгляд припишет новой, уже устоявшейся манере Норазяна пессимизм, едва ли не мизантропию. Временами кажется, что у него не возникает желания вглядываться в лица этих людей, снисходительно называемых “персонажами”, почти бастардами “персон”. Вместе с тем, более внимательный подход вскрывает высочайшее внутреннее целомудрие художника, который считается со всеми своими “детьми”, как с живыми, потому и не отказывает им в праве на столь непопулярные сегодня чувства, как-то: уныние, робость, застенчивость, смирение, страх и трепет. Они одновременно представляют собою и живую аллегорию человеческих качеств (не конгруэнтных “порокам”), но и обломки доподлинных судеб, чьи генеалогии остается лишь угадывать.

А захотелось – что ж, находите в их мнимом единообразии скрытую сатиру на “человека толпы”, особенно обмонструозившегося в последнее столетие, из-за чего Норазян предпочитает изображать его в щадящем, “позднесредневековом” обличии, которое оставляло для него маленькую толику шутовской своеобычности, будь то роль гавроша-барабанщика или записного бильярдиста, а то и рембрандтовского кавалера. А нет, так проникнитесь журчанием чужого petite-страдания, налитого в сосуд кажущейся ретроспекции. Не обольщайтесь узорами реминесценций; возможно, они понадобились автору с иной целью, о которой зрителю подозревать не велено.

За краткий час общения с Вачаганом Норазяном, который мне подарила судьба в киевском сквере, оказией узнал я и о таком, внешне малопримечательном эпизоде из детства автора. По дворам его родного Кисловодска ходил старый точильщик с двумя орденами на лацканах – царским и советским – и зычно скликал зрителей… А потом, разогрев их внимание, рассекал волосок, щегольски выдернутый из собственной бороды, вдоль на две части, изумляя собравшихся, разражавшихся искренними аплодисментами. В этом эпизоде – и зародившаяся любовь-симпатия к «маленькому человеку», и острое чувство детали, и дань профессиональной виртуозности, на каком бы поприще она ни выражалась.

После этого чуть иначе смотришь на его картины, уже не отвлекаясь на экзотику квазибрейгелевских аксессуаров. Панорама нашей «жестокой, милой жизни» развернута в условных, но прозрачных для истолкования декорациях, как если бы это и происходило в театре моралитэ, когда публика ни на миг не сомневается в том, что пролившаяся кровь ни что иное, как клюквенный сок. Но как раз крови здесь и нет…

Открытый к пониманию не только эрудитов, Вачаган Норазян и работает так: без эскизов, по наитию, долго созревая для замысла, а потом столь же долго колосясь гроздьями осуществлений. «Жду сигнала», – говорит. Ждущий его и обрящет. Результаты налицо.
«Сейчас я заболел Гоголем», – напоследок сознается Вачаган, художник-философ, живописец-мыслитель, – без претензий на окончательные дефиниции. Сам того, вероятно, не желая, он интригует и будоражит, заражая хоть абсурдным, но оптимизмом.

Харьковская муниципальная галерея
ул.Чернышевская, 15
тел: (057) 706-16-20
www.mgallery.kharkov.ua

Так же на KharkovInform: