Ёробити но кото


Дата публикации: 7 января 2020

25 января исполняется 95 лет Юкио Мисиме (1925‒1970), трижды почти Нобелевскому лауреату и самому скандальному японскому писателю.

А ведь действительно «ёробити», «радости» в смысле. Вернее, не совсем так: радости-грусти, которую читатели, да и все, часто воспринимают за садо-мазо. Мрачное-светлое, говоря без категорий, эпизоды так и перемешиваются один за другим, это и определяет его авторскую манеру, что-то вроде двустороннего зеркала, отражающего два лица человека: одно счастливое, другое перекошенное болью. Не двух, и уж точно не доктора Хайда и мистера Джекила. Вот скажите, Эцуко из «Жажды любви» (1950) Хайд или Джекил? Она Эцуко, и когда издевается над собой, и когда над ней, и когда она над другими. Она Эцуко, и когда убивает. Что, спрашивается, в Мисиме японское, кроме харакири, которым он завершил жизнь и писательство? Да вот это, не маркиз же Сад («Маркиза де Сад», 1965) и не Гитлер («Мой друг Гитлер», 1968) и не немецкий романтизм с Томасом Манном (чья, не думайте, «Смерть в Венеции» в гейской «Исповеди маски», 1949, первом романе, и ещё больше, вплоть до писателя и юноши, только не надо о том, кто кем манипулирует, в «Запретных цветах», 1953) и Ницше.

Японский ум так не раскладывает, а западному сложно понимать, не раскладывая, и вообще что значит «Встретишь Будду — убей Будду»(1), о чём считающийся самым характерным для Мисимы «Золотой храм» (1956) и всё остальное. «Лишь так ты достигнешь просветления и избавишься от бренности бытия». Храм сжигает же именно монах, как у Мисимы, так и на самом деле, за шесть лет до романа.

Тут, конечно, стоит поразмышлять: Прекрасному, Красоте (так у Мисимы и японцев — с большой буквы) не нужно становиться Буддой — но и Буддой же оно становится в наших глазах. И ещё есть нюанс, важный для Мисимы: что смерть делает Прекрасное окончательно совершенным, заключает его в, это уже мои слова, рамочку. А теперь обратный отсчёт: от харакири через бодибилдера (как страшно — страшно для писателя — пишут на его обложках «Японский писатель, драматург, политик, спортсмен, режиссёр, актёр театра и кино, дирижёр симфонического оркестра, лётчик, путешественник и фотограф») и монархиста-националиста к болезненному мальчику без ровесников, с бабушкой-аристократкой в закрытом особняке и системой воспитания, приведшей «к тому, что он стал говорить в свойственной женской речи манере», вот и Будда. Организовав госпереворот, захватив военную базу, Мисима ж никого там не убил, лишь себя.

Итак, безостановочный процесс буддостановления (в себе, я имею в виду сорок романов, восемнадцать пьес, рассказы, эссе, публицистику) связан с протекающей, что ли, в обратном порядке подготовкой к буддозавершению: писательство и бодибилдинг, культура и культуризм не одно и то же! — писательство всегда мрачная сторона, это не я, это Мисима: «настоящее искусство несёт в себе опасность и “яд”». Но можно, перевернув зеркало, полюбоваться и не мрачной стороной. А в принципе, вопрос открытый, как концовка в пьесе 1963-го «Кото радости» (на Западе бы сказали «Ода радости», по-среднему — кода [и «цитра» вместо «кото»]), где всё замешано на политике, полицейские, теракт, коммунисты, националисты, а дело не в этом: кото реально звучит на улице во время демонстрации, или в голове у полицейских и это знак просветления?

Андрей Краснящих

1 Насколько похоже, но как иначе звучит невосточное «Хороший индеец — мёртвый индеец».

Так же на KharkovInform: