Всеволод Петров. Турдейская Манон Леско


Дата публикации: 1 Июль 2016
петров

Внизу, под нарами, в этой повести о ползущем с фронта поезде, жили санитарки-дружинницы. В одну из них, словно в куртуазном творенье аббата  Прево, и влюбляется герой, погружаясь в миф любимого позапрошлого столетия. Да и сам автор этой книги – раритет и рудимент эпохи раннего модернизма. У него одной лишь фразы бывает достаточно, чтобы понять, что же будет дальше. В чем дело – это не обязательно понимать, фраза тянет за собою любое действие, не выходящее за жанровые рамки. Хотя, жанр здесь тоже сомнителен, размыт, едва брезжит сквозь бытовую документальность. «Любовная повесть о войне, — колеблется предисловие, — или военная повесть о любви».

 

В принципе, в событийном раскладе того поспешного времени особой разницы не было – судьба барабанщика или барабаны судьбы – тем более, что ниже следуют воспоминания о Хармсе, с которым дружил автор. А еще – разговоры с Михаилом Кузминым и Константином Вагиновым. А это ведь как бывает? Большая ответственность, опасная близость к источнику, преемственность поколений – все будет мимо, если не учесть мистику. Например, живет теперь в квартире Хармса художник и настроение у него такое же «упадническое», пардон за каламбур, как в «Выпадающих старухах» бывшего хозяина жилья.

 

А далее повествование все больше напоминает «Письма не о любви» Виктора Шкловского, только там адресату заказано видеться с любимой, а здесь вроде бы наоборот, но осадок все равно остается. Любовь ведь сродни жалости, если помните. «- А тебе не скучно так жить? — спросил я. — Ты меня только люби, тогда не будет скучно, — сказала Вера, но неожиданно прибавила: — Пусти меня покататься верхом». Очень похоже. Или вот это — «Николай Николаевич Пунин был похож на портрет Тютчева». То ли Гоголь, то ли Хармс. Словом, «дайте Тютчеву стрекозу», как сказал бы еще один герой того времени, упоминаемый в книге.

Ігор Бондар-Терещенко

Так же на KharkovInform: