Цацки-Пецки


Дата публикации: 30 июня 2018

17 июля исполняется 130 лет еврейскому писателю, лауреату Нобелевской премии по литературе (1966) Шмуэлю Йосефу Агнону (1888–1970).

Прибаутка Мамочки из «Республики ШКИД» (фильма, в книге нет), как и другие его, ставшая народной, «Понемецки “цацки-пецки”, а по-русски — “бутерброд”» плюс настоящая — папочки — фамилия родившегося, выросшего в галицийском Бучаче Агнона — Чачкес — дадут нам ключик к его творчеству, и такому способу прочтения тоже. Чачки, цацки — это понятно: игрушки-безделушки, — но пецки, пецки-то что такое?

Впрочем, начнём с цацек — когда-то и они значили что-то большее, чем игрушки, как хохма, сегодня прикол, означала мудрость: Иисус хохмил, царь Соломон выражался хохмами, все формулировали легко, глубоко, остроумно. Это первый поворот ключа и ответ на вопрос, отчего Агнон словно байки травит, истории рассказывая, и язык его баек как в Библии, Танахе. С той разницей, что в Танахе истории праотцев, вождей, царей, пророков, а у Агнона — безвестных евреев Рассеяния, сменивших их. Агнон продолжает писать Танах, остановившийся на книгах Ездры, о евреях, лишённых Храма и Израиля, но сохранивших веру, принципы, ритуалы, смешных и весёлых, озорных и неунывающих, насколько это возможно после разрушения Храма, когда «все Небесные Врата, кроме одних, Ворот Слёз, закрылись», они, бучачские и прочие торговцы, мясники, резники, учителя, все знатоки Торы, вернее, изучающие её каждый божий день, ибо в Рассеянии только она объединяет теперь евреев и делает их евреями, а не ассимилянтами, — они у Агнона те же герои, что в Танахе царь Давид или пророк Илия.

Следующий поворот ключа — тот, о котором пишет переводчик Агнона на русский Израиль Шамир, называя язык писателя архаичным, но не стилизацией, и сравнивая с борхесовским Пьером Менаром, написавшим «Дон Кихота», без изменений как у Сервантеса. У евреев не было средневековой светской — вне Талмуда, мидрашей и хасидских сборников — литературы, еврейская художественная литература началась сразу в XIX веке, после Гаскалы, еврейской эпохи Просвещения, и стилистически равнялась на европейскую. Причём это была литература на идише, народном языке, Менделе Мойхер-Сфорим, Шолом-Алейхем, а не на языке Танаха иврите, который в итоге выбрал начинавший писать на идише (а свободно говоривший и по-украински, и по-польски, и по-немецки) Агнон. «Но в одном Агнон “переборхесил” борхесовского героя: он воссоздал — слово в слово — несуществовавшего “Дон Кихота”. У нас не было средневековой литературы, частью которой могли бы стать его “Сретенье невесты”, “В сердцевине морей” или ‹…› рассказы. ‹…› ни литературы такой не было, ни евреев таких не было, а был огромный пробел от классической до новой ивритской словесности, который Агнон заполнил — и заполнил массой жанров» (Израиль Шамир «Путеводитель по Агнону»). Собственно, это уже и есть пецки — как бы цацки, но подороже: драгоценные камни, золотые украшения.

И наконец, не забудем про «бутерброд» — как не забыл о нём и сам Агнон, сказавший в нобелевской речи: «Кто они, мои наставники в поэзии и прозе? Спорный это вопрос. Одни замечают в моих книгах влияние писателей, чьих имён я, по простоте своей, и слыхом не слыхивал. Другие замечают влияние поэтов, чьи имена я слыхал, да сочинений не читал. А я сам что считаю? Кто вскормил меня? Не всякий человек упомнит каждую выпитую каплю молока и как звали корову, что дала молоко», — и далее после указаний на Священное Писание, Мишну, Талмуд и Мидраши: «Повлияли на меня каждый муж, и каждая жена, и каждый ребёнок, что повстречались на моём пути, и евреи, и не евреи. Рассказы об их делах запечатлелись в сердце моём и двигали моим пером. Влияли и виды природы. ‹…› Чтобы не обделить ни одной твари, должен я помянуть скотов и зверей и птиц, что учили меня. Как сказал Иов (35:11): “кто наставит лучше скотов земных и умудрит больше, чем птицы небесные”. Кое-что, узнанное от них, записал я в своих книгах. Но боюсь, что не всё постиг, и если слышу я лай пса, щебет птиц, крик петуха, то не знаю, хвалят ли они меня за то, что я рассказал о них, или бранят».

Агнон, конечно, подсмеивается — над жанром благодарственной речи и над собой — но немного; украинских собак, петухов, природы, легенд у него достаточно в «Сретенье невесты» (за который, а также «Ночного гостя» ему и дали Нобелевскую), «В сердцевине морей», «Простой истории», но если говорить о «бутерброде», то самый он в небольшом, на две страницы, рассказе «Бартка Добуша», где две фольклорных традиции, еврейская и украинская, тематически, интонационно накладываются друг на друга так, что это уже, собственно, не бутерброд, а что-то совсем гомогенное, общее.

Андрей Краснящих

Так же на KharkovInform: