РАССКАЗЧИК


Дата публикации: 1 Сентябрь 2016
довлатов

3 сентября исполняется 75 лет Сергею Довлатову (1941‒1990).

 

Так писать просто. Писать так просто. Писать просто так. А ты попробуй.

 

Под Довлатова писать, думаю, пытались многие — ну и где они. А самого его настолько достали упрёки, или самоупрёки, в простоте и лёгкости, что он с какого-то момента усложнил себе жизнь, страшно формализировал процесс письма, начал писать так, чтобы слова в предложении не начинались с одной буквы. В принципе, такие кандалы (а хотите — вериги) неподъёмны, стиль перестаёт лететь, парить, он скован буквально, везде видны его искусственность, сделанность. Это другой тип письма — жеманящееся фраза, она строит рожи, подмигивает на каждом шагу: ну, какова я, а? — в корне, по характеру отличающийся от простого, «как в жизни», их невозможно соединять. Но Довлатову удаётся, читая, не видишь его формализма, не обращаешь внимания, всё так же просто, легко, парúт.

 

А может — продолжим мысль, — Довлатов ввёл не только это ограничение, а ещё тысячу, о которых он никому не рассказывал и каких мы не замечаем. Может, Довлатов вообще это такой Джойс наоборот, анти-Джойс, террорист. Что нам мешает предположить за его простотой целую революцию в литературе, а филологам в кандидатских и докторских её исследовать. Тем более что в интервью и записных книжках Довлатов вполне теоретик себе, и многое им проговаривается в открытую. Например, разница между рассказчиком и писателем, американским и русским стилем.

 

Писатель, по Довлатову, это профессия, ремесло, типа учителя. Писатель именно что учит жизни, указывая путь тяжёлой рукой, дланью. А рассказчик просто описывает жизнь, по ходу сочиняя, выдумывая. В интервью Виктору Ерофееву это им формулируется так: «Не думайте, что я кокетничаю, но я не уверен, что считаю себя писателем. Я хотел бы считать себя рассказчиком. Это не одно и то же. Писатель занят серьёзными проблемами — он пишет о том, во имя чего живут люди, как должны жить люди. А рассказчик пишет о том, КАК живут люди». И в интервью Джону Глэду — «Подобно философии, русская литература брала на себя интеллектуальную трактовку окружающего мира — эта задача в России всегда была возложена не на философию, которая стала развиваться сравнительно поздно, а именно на литературу. И, подобно религии, она брала на себя духовное, нравственное воспитание народа. И литератор, который от этих функций как бы уклонялся, очень долго у себя на родине не получал признания и казался не совсем писателем. Если он пишет занимательные, увлекательные, смешные, трогательные истории, то он не писатель, а беллетрист, рассказчик. Оба эти термина как бы снижают качество этой деятельности. ‹…› А я рассказываю истории». И то же рассуждение находим в записных книжках, «Соло на IBM».

 

Нет, Довлатов нигде не говорит, что писательство по отношении к литературе халтура — chartula, бумажка со списком покойников, которую подавали попу, лёгкий заработок, — просто он на стороне другой, нетяжёлой, лаконичной, как он её называет не в смысле краткости, а сжатости, где выброшено всё лишнее, литературы. Хотя и по поводу лёгкого заработка тоже есть в «Соло на IBM»:

«Россия — единственная в мире страна, где литератору платят за объём написанного. Не за количество проданных экземпляров. И тем более — не за качество. А за объём. В этом тайная, бессознательная причина нашего катастрофического российского многословья.

Допустим, автор хочет вычеркнуть какую-нибудь фразу. А внутренний голос ему подсказывает:

“Ненормальный! Это же пять рублей! Кило говядины на рынке…”»

 

Довлатов говорит, что его всегда привлекали честность, правдивость, лаконизм американской литературы — опять же, не в смысле краткости, он называет Фолкнера, Сэлинджера, Хемингуэя.

 

Для кого-то этого достаточно, чтобы поставить точку: Довлатов — американский писатель, пишущий по-русски. Писавший по-американски ещё до эмиграции в США. Но это не так, есть, говорит Довлатов, и другая, немногословная, а изысканная, как он её называет, традиция в русской литературе, но она, возникнув, «почти немедленно прервалась и никогда в полном виде убедительно не возрождалась», — это пушкинская традиция, «Пушкин писал изысканно, коротко, это была эстетическая проза». После Пушкина все уже писали длинно, и к прозе Толстого или Достоевского, «как бы мы ею ни восхищались», слово «изысканно» неприменимо. После Пушкина — только отдельные проблески, «вспышки»: Зощенко, Искандер, Венедикт Ерофеев, «Верный Руслан» Владимова, «Брайтон Бич» Марка Гиршина, Наум Сагаловский. В лучшем случае писатель боролся в писателе с рассказчиком и наконец побеждал — как Чехов Чехова: «Мне кажется, у Чехова всю жизнь была проблема, кто он: рассказчик или писатель? Во времена Чехова ещё существовала эта грань». Или, добавим, ломал зубы, как Гоголь об Гоголя.

 

Так что же спасло зубы Довлатову, почему писатель не убил в нём рассказчика? Может быть, вот поэтому: «Мой старший товарищ, теперь уже покойный Борис Вахтин, замечательный литератор, говорил: не пиши страстями, эпохами, катаклизмами, государствами, а пиши буквами — А, Б, В… и вот я старался писать буквами, даже не словами».

 

Т. е. буквально, понимаете?

 

Текст: Андрей Краснящих

Так же на KharkovInform: