РАЙСКИЕ ПСЫ


Дата публикации: 1 сентября 2019

В этом году исполнилось 85 лет аргентинскому писателю Абéлю Пóссе.

Нобелевская по литературе в большом долгу перед Аргентиной — за Борхеса и Кортасара. С другой стороны, её раз в несколько лет должны давать тем, кто «изнутри правящей цивилизации разрушает диктатуру правящей цивилизации», как примерно по смыслу сказано в формулировке Леклезио (в 2008-м, а у Памука в 2006-м — «новые символы для столкновения и переплетения культур», и у Кутзее в 2003-м — «удивительные ситуации с участием посторонних», что, полагаю, то же самое). Вот когда эти две линии сойдутся, получит и Абель Поссе, давно пора.

Для него — магического реалиста (впрочем, нереалиста, вы увидите) и вместе с тем такого же постмодерниста в жанре исторического романа, как Доктороу и Акройд; а по роду деятельности — дипломата, посла, — принципиально, чтобы всем известная история, хроника, конечно, написанная победителями, переплеталась с историей глазами побеждённых. Это глаза индейцев в «Райских псах» (1983), самом знаменитом его романе, об открытии Колумбом и европейцами Америки, а американцами — европейцев, не богов, как вначале думали; и в романе «Долгие сумерки путника» (1992), где всё ещё проще и сложнее и переписаны заново мемуары испанского конкистадора, парагвайского губернатора Кабесы де Ваки — о чём он умолчал, о жизни среди индейцев. Жанр замолчанного, как и замолчанные, Поссе привлекает особенно, ибо о чём умалчивает история и есть самое то: в романе «Пражские тетради» (1998) это дневники Че Гевары 1966-го, когда он перед тем, как делать революцию в Боливии, пять месяцев тайно жил в Праге и видел, и разочаровывался в социализме, но всё равно убеждал себя и убедил, — тут Поссе не на что было опереться, кроме себя, настоящие «пражские тетради» Че Гевары, если и вправду существуют, спрятаны в спецхране Кубы. Но точно так же далеко можно зайти и в другую сторону — используя документы и реальные свидетельства, т. к. нет ничего интересней, учит нас Светлана Алексиевич, чем мозаика из них, где на стыках фрагментов и возникает — обнаруживается — то самое. Я имею в виду документальный (хочется обойтись без «псевдо») роман Поссе «Страсти по Эвите» (1994) — такой же легендарной для Аргентины, как и Че Гевара, Эве Перон.

И чтобы не сложилось мнение, что Поссе только об Аргентине и Латинской Америке, возьмите «Путешествие в Агарту» (1989): 1943 год, экспедиция, секретная миссия, доверенного офицера Гитлера в Центральную Азию на поиски Агарты — несуществующей подземной страны, управляющей судьбами мира. Вместо индейцев тут тибетцы, вместо Колумба другой мечтатель, ищущий Рай на земле, и всё-таки, пусть на ином материале, этот роман тоже об открытии Америки, латиноамериканский, как любой из пятнадцати романов Поссе.

Итак, к сути: «‹…› история Латинской Америки до сих пор не дописана. Её писали разные священники, случайные путешественники, и почти всегда эта история рассматривалась европейскими глазами. А это субъективно, узко и подвластно монархическим и религиозным правилам», — говорит Поссе в интервью, и ту же мысль, нет, принцип, повторяет до этого в русском предисловии «Райских псов»: «Роман мой по природе своей культурологичен, в нём повествуется о столкновении двух космовидений: европейского — монотеистического, подчинённого идее “грехопадения и покаяния”, и американского — гелиологического, языческого, безоружного перед лицом невротической активности (то есть формы, в которой практически выражается поведение человека европейской цивилизации)».

Вы обратили внимание, что Поссе везде говорит о религиозной диктатуре, христианстве, подавившем язычество. И в том же предисловии он говорит о магическом реализме как о реванше, отплате за поражение, своего, коренного, язычества: «Латиноамериканская литература ‹…› пошла собственной дорогой и в поисках собственного языка, собственных форм выражения оставила несколько в стороне традиционный реализм. Вероятно, наша действительность требовала иных художественных подходов, нежели те, что с успехом прошли испытание в Европе. В латиноамериканском романе поэтические, фантастические, барочные и сюрреалистические элементы — не эстетические украшения. Без них нельзя освоить нашу действительность. Нам стали узки имманентные категории европейского романа. Я никогда не забуду, как Алехо Карпентьер на какой-то конференции рассказывал итальянским критикам и литературоведам, что в американской сельве или в Андах никто никогда не скажет, будто самый короткий путь от одного пункта до другого — прямая линия. То же происходит и в нашей литературе. Приблизиться к нашей действительности можно только с помощью эллипса, арабески, барокко, дерзкой фантазии. Именно наша повседневность заставила нас обратиться к магическому реализму, а не преходящая эстетическая мода».

Это — напрямую, а в самом романе мелькнёт метафора: местные, «райские» псы — небольшие, молчаливые, бесшёрстные и почти бесцветные, «Как гласили предания, умели они заглатывать души умерших, что по какой-то причине не могли перейти в мир Всеобщего»; а привезённые, немецкие бульдоги, — «беспощадные в охоте на беглецов», «незаменимые для выискивания недовольных» и «с годами полюбившие человечье мясо» — удостоенные хронистами, «как защитники католической веры», растерзавшие сотни «индейцев за идолопоклонство»(1), собственных биографий. Как видите, метафора «райских» псов, умеющих поглощать души умерших, вынесена в заглавие.

Андрей Краснящих

1 «Райские псы» цитируются в переводе Н. Богомоловой.

Так же на KharkovInform: