ОЛБАНСКИЙ ЙЕЗЫГ


Дата публикации: 2 января 2021

 

 

28 января исполняется 85 лет Исмаилю Кадарэ

Который год он фигурирует среди наиболее вероятных претендентов на Нобелевку и когда-то её получит, все прочие, традиционно предшествующие Нобелевской премии у него уже есть: Международный Букер (2005), принца Астурийского (2009), Иерусалимская (2015).

Десятки романов, все о её истории, в которой самой Албании немного или практически нет — всё время захват и оккупация: то греки, то крестоносцы, то османы, то итальянцы во время Второй мировой, а потом коммунисты, свои, но хуже Сталина, свержение которого они не простили СССР и остались верны ему в лице Энвера Ходжи вплоть до смерти его в 1985-м. Рассорившись со всеми соцстранами, с последним — Китаем в 1978-м, Албания ждала новой войны и захвата, каждая семья должна была вырыть себе бомбоубежище.

Кадарэ вошёл в литературу в конце 1950-х, жил в Албании в своём бомбоубежище, изолированный в нём от режима, как вся Албания от внешнего мира, и тоже ждал войны — с собой: ареста, возможно, тюрьмы или расстрела. Других писателей сажали, а Кадарэ везло: только разносили в государственной прессе и запрещали цензурой — и то далеко не всё, через раз и печатали.

Он, в принципе, был осторожен и лавировал между закамуфлированной критикой режима и панегириками Ходже, чтобы, как объясняет теперь, тот посмотрел в зеркало искусства и ужаснулся оригиналу — а там и до очеловечивания недалеко.

Но никто не очеловечивается при коммунистическом строе, и два случая, комичных по сути, среди страха, характеризуют взаимоотношения Кадарэ с ним.

Лавировать можно лишь между, у «лавировать» нет значения «совмещать», и когда Кадарэ в 1975-м попытался опубликовать стихотворение о хорошем Ходже и плохих бюрократах-сталинистах, его не просто разгромили, как обычно, но и сослали в деревню перевоспитываться сельским трудом. Ненадолго.

А в 1990-м, буквально за пару месяцев до падения режима, Кадарэ, переживший его в худшие для себя времена, не выдерживает и просит политического убежища во Франции. И эмигрирует. Ненадолго.

Как бы то ни было, Кадарэ, по букеровской формулировке, нобелевская, очевидно, будет подобной, «‹…› нарисовал карту целой культуры — её историю, её страсти, её фольклора, её политики, её катастроф». И там же он сравнивается с Гомером, а в других отзывах — с Фолкнером и Гарсиа Маркесом, придумавших собственные миры: Йокнапатофу и Макондо.

Кадарэ Албанию именно что придумал — поскольку то, что тысячи лет было Албанией, Албанией не было: в лучшем случае княжество Дураццо, а так сплошные турки. И сегодня, после стольких романов Кадарэ об Албании, в которых он закрепил её свой образ для всего мира, уже сложно сказать, снял ли он с неё, настоящей, чадру и прочие покрова, или накинул на неё свои, облагородив, как в своё время портрет Ходжи. Да и неважно, наверное. Для литературы уж точно неважно.

Важно, в числе многого другого, что Кадарэ придумал албанский язык, каким ни албанская литература, ни улица до него не говорили. Язык этот очищен от иностранной лексики. Да-да, от покровов.

И эта задача перекликается с сюжетом самого известного его романа, вышедшего ещё в 1963-м «Генерала армии мёртвых», написанного, странно, что на это никто не обратил внимание, как парафраз «Мёртвых душ». Кадарэ, учившийся в 1959–1961-м в московском Литинституте, говорит в интервью 2007-го: «Из всей русской литературы, которую я вообще высоко ценю, для меня вершиной являются “Мёртвые души” Гоголя. Возможно, это может показаться немного субъективным, но я надеюсь, вы поймёте, почему мне нравится именно это произведение» (перевод Василия Тюхина).

Да, понимаем: в «Генерале армии мёртвых» то же самое делает итальянский военачальник, спустя двадцать лет после Второй мировой собирая кости солдат своей страны по Албании. Выкупая, но не искупая их. Албанские крестьяне смотрят на него, как на дьявола. Впрочем, есть ещё один дьявол — генерал немецкой армии (что итальянской и что немецкой, в романе не говорится, но мы поминаем, а они остаются вненациональными фигурами и универсализируются), тому вообще всё равно, чьи кости везти домой как человечьи — хоть ослиные.

В конце романа оба генерала, после своих миссий встретившись и разговорившись, напиваются, а стиль Кадарэ достигает вершин: «Они долго ещё разговаривали, но всё время речь у них заходила о войне и кладбищах. К каждой нашей мысли прибита жестяная табличка, подумал генерал. Проржавевшая табличка с выцветшими буквами, которые с трудом можно прочитать. Табличка скрипит, когда дует ветер, а ветер дует не переставая, как в том ущелье, где все кресты и надгробья склонились к западу» (перевод Василия Тюхина).

О том, что это ключевая мысль романа, свидетельствует последняя его фраза, провожающая генерала на самолёт: «Ветер дул не переставая».

Андрей Краснящих

Так же на KharkovInform: