Мертваго/«Живаго»


Дата публикации: 3 февраля 2020

10 февраля исполняется 130 лет лауреату Нобелевской премии 1958 года Борису Пастернаку (1890‒1960).
Давайте уже, положа руку на сердце или скрепя его, признаем: нобелевский роман Пастернака не самая лучшая проза, и прав Набоков, сказавший «“Доктор Живаго” — жалкая вещь, неуклюжая, банальная и мелодраматическая, с избитыми положениями, сладострастными адвокатами, неправдоподобными девушками, романтическими разбойниками и банальными совпадениями». И с такими любовными диалогами, добавим, что кажется, Пастернак издевается: «— Ларуша, ангел мой ‹…›. Ты лучше всех людей на свете. ‹…› Я ревную тебя к предметам твоего туалета, к каплям пота на твоей коже, к носящим в воздухе заразным болезням, которые могут пристать к тебе и отравить твою кровь. ‹…› Я без ума, без памяти, без конца люблю тебя. ‹…› — Держи меня всё время в подчинении. Беспрестанно напоминай мне, что я твоя слепо тебя любящая раба. ‹…› Окрылённость дана тебе, чтобы на крыльях улетать за облака, а мне, женщине, чтобы прижиматься к земле и крыльями прикрывать птенца от опасности». Невыносимо, да? Нельзя писать всерьёз и читать такое, треш (и во многом другом, например, вездесущий, везде сующийся пейзаж).
Почему сам не увидел, в чём загвоздка? Думаю, в том, что (из письма 1959 года) «Я всегда стремился от поэзии к прозе, к повествованию и описанию взаимоотношений с окружающей действительностью, потому что такая проза мне представляется следствием и осуществлением того, что значит для меня поэзия. В соответствии с этим я могу сказать: стихи — это необработанная, неосуществлённая проза ‹…›» И ещё в том, что его каждый год с 1946-го по 1950-й выдвигали на Нобелевскую премию, за поэзию, роман он только начал. Знал ли тогда об этом? Может, и нет, неважно.
«Стихи — необработанная, неосуществлённая проза» — довольно же жёстко, да? Не первый этап, а так, вроде неотёсанного чурбана. Была бы она мечтой (неосуществлённой), как же всё стало бы на свои места: неудачный эксперимент по смене кожи, — но ведь был удачный эксперимент, не романный, с рассказами и повестями, но без разницы, были действительно «живаги» — «Детство Люверс», «Охранная грамота» и т. д. Стилистически «Люверс», «Грамота» и, с другой стороны, «Живаго» — разные, там — модернистский эксперимент и свежо, здесь — как написано в нобелевской формулировке, «‹…› а также за продолжение традиций великого русского эпического романа» и затхло. Понятно, что раз «русский эпический роман», имеется в виду прежде всего Толстой (если бы все из XIX-го, было бы более обтекаемо, как в формулировке Бунина: «За строгое мастерство, с которым он развивает традиции русской классической прозы»). И можно сказать, что Пастернаку дали за Толстого, извиняясь (а Слуцкий на том разгромном собрании московской организации писателей так и говорит: «Что им наша литература? В год смерти Льва Николаевича Толстого Нобелевская премия присуждалась десятый раз. Десять раз подряд шведские академики не заметили гения автора “Анны Карениной”»). Оставим политику и гадость, она была двусторонней, ЦРУ напечатало массовым тиражом и раздавало бесплатно («Эта книга имеет огромную пропагандистскую ценность. ‹…› у нас есть шанс заставить советских граждан призадуматься, что не в порядке с их правительством ‹…›)1, Пастернак к этому ни причём. А к Толстому причём. Но сам Толстой уже ни причём к новой эпохе, её языку, способу мышления. Иначе говоря, живи Толстой в 1940‒50-е, он не стал бы писать, как Толстой и Пастернак.
У Пастернака не было времени дать отлежаться роману и лет через сколько-то посмотреть на него другими глазами, выбросить треш и переписать, всё завертелось очень быстро. А после Нобелевской премии и всего того вокруг неё, роман и вовсе стабилизировался в первичном, не переписываемом состоянии, и Пастернак уговорил себя (может, и нет, может, только других): «‹…› вовсе не шумиха, не присуждение премии, не актуальность или черты религиозности создали судьбу книги и привлекают к ней души ‹…›. Дело в её новизне, не той, которую намеренно завоёвывают и прокламируют в своих заявлениях литературные течения и установки, а в непроизвольной новизне духа и стиля, которая действует на простые сердца немудрёных читателей как их собственное сегодняшнее восприятие» (письмо сестре в 1959-м).
Но как бы ни хотелось ему свести счёты с поэзией прозой, последняя, семнадцатая глава романа — «Стихотворения Юрия Живаго», и если в нобелевской формулировке отбросить вторую, приведённую, часть, останется «За значительные достижения в современной лирической поэзии». И вообще, кто нам запрещает считать первые шестнадцать глав одним большим затянутым неудавшимся предисловием к самому-самому, удавшемуся.
Андрей Краснящих
1 Да и не такой на поверку «Доктор Живаго» антисоветский, во всяком случает не более, чем «Хождение по мукам», «Белая гвардия», «Волны Чёрного моря» или «Тихий Дон», с которым он конкурировал за Нобеля (не только ЦРУ давило на Нобелевский комитет, СССР со своей стороны тоже — за Шолохова — и додавил в 1965-м).

Так же на KharkovInform: