ГОМЕР


Дата публикации: 2 марта 2020

13 марта исполняется 120 лет первому греческому Нобелевскому лауреату по литературе (1963) Георгосу Сеферису (1900‒1971).

В принципе, толковать свои тексты негоже, есть даже что-то вроде императива «Если надо объяснять, то не надо объяснять». Всё равно, мол, не объяснишь, а сюрприз испортишь. И этого императива придерживаются. Представьте Джойса, написавшего ещё один талмуд с разжёвыванием первого, или Элиота: «Вот здесь я имел в виду…», читатель кивает, но тоже имел в виду, его, собаку, кусающую себя за хвост.

Раз уж упомянули Джойса, талмуд,  начнем с него: вы никогда не задумывались, почему Джойс назвал его «Улисс» — не «Одиссей». Да, то же самое, но не одно и то же, как не одно то же римляне и греки, римляне из рода Энея, троянца, с которыми Одиссей воевал, британцы в своём фольклоре и самосознании — от Энея, вслед за римлянами, их завоевавшими и обогатившими. Я к тому, что Сеферис, которого и называют «новым греческим Одиссеем» (по судьбе изгнанника — Джойс — беженец, эмигрант, но не только), анти-Джойс, забирающий у Джойса греческое своё, и к формулировке Нобелевского комитета в данном случае никаких претензий: «За выдающиеся лирические произведения, исполненные преклонения перед миром древних эллинов».

Анти-«улиссовость» у Сефериса во всём: в ультракоротких поэмах об Одиссее, которого ни в названиях их («Поворот» (1931), «Водоём» (1932), «Роман-миф» (1935) — особенно мне нравится это, звучащее откровенно вызовом или насмешкой, «Кихли» (1947) и др.), ни во внешнем сюжете нет, в одностилистичности(1)  в противовес «улиссовской» тысяче стилей и техник, да много в чём, включая то, что Сефериса «греческим Джойсом» и не называют, как правило, «греческий Элиот» или «греческий Валери». И — представляемая по-разному герметичность.

Они оба тёмные, непонятные — но Джойс игривый, на него не давит груда веков, он не несёт ответственности за историческое прошлое и резвится, как мальчишка (он же издевается над мифом, что такое «Улисс», как не одуряющая пародия на «Одиссею»). Тут вообще б остановиться подумать: каково это греку, поэту, когда вся мировая литература стоит на твоих мифах, Гомере, трагедии, лирике, когда всё, что ты считаешь своим — растаскивается, утрируется.

В трёх томах эссеистики, написанной Сеферисом, и когда он говорит о других поэтах, очевидно, что о себе, но есть, как «Сценарий для “Кихли”» (1949), где себя даже не комментирует, а разъясняет, почти построчно, — и делает это так ровно и отстранённо, как будто его трактует кто-то другой, британец, ирландец: «‹…› поскольку Андреас(2) затруднился обнаружить “кормчую нить второй части” “Кихли” — а возможно, и иных частей поэмы, я решил теперь внимательно присмотреться к X и XI песням “Одиссеи” ‹…›», «Мой замысел был бы, полагаю, более ясен, если бы читатель держал в памяти те случаи, где в моих более ранних вещах Эльпенор появляется либо  как индивидуальный, либо как групповой персонаж», «Кроме того, у меня сложилось впечатление, что кое-кто думает, будто Эльпенор — это я. ‹…› Раз уж мы сегодня взялись разбирать всё по косточкам, скажу: Эльпенор — это я в такой же мере, в какой Бувар и Пекюше — Флобер», «Последнее слово, внезапно обрывающее вторую часть — точно кто-то выключает радио, — ДУШЕМЕНЯЛА. ‹…› его мог бы произносить поэт или хор. Это слово, разумеется, отсылает к потрясающему образу Эсхила: война, забирающая юношей, чтобы вернуть прах, — “Арес-меняла”», «Боюсь, что моё короткое письмо Левеску(3) ввело в заблуждение Андреаса: в двух первых частях “Кихли” нет никакого “противостояния света и мрачной реальности жизни”. Там есть разные стороны реальной жизни, может быть, самые важные для сочинителя; там есть молчаливое движение к царству мёртвых: память, тоска по дому, эротизм, гибель, катастрофа; вещество жизни»(4).

И в этом не наглость, и не крайняя необходимость, и не эксперимент похлеще Джойса, не объяснявшего себя в статьях или комментариях, и не ответ британцам-ирландцам за их отношение к древнегреческой (и с другой стороны, новогреческой как молодой и неопытной) культуре. Чтó всё это, включая Джойса, мифу и Гомеру. Сеферис, мне кажется, комментирует, растолковывает себя, как миф и Гомера.

Андрей Краснящих

1 «Для меня лучшее тому свидетельство — его голос, когда он сам, и замечательно, читает свои стихи вслух: глухой, уходящий в глубину, ровный голос; голос, стирающий предмет, чтобы высвободить явь; голос без единой собственнической нотки, как странствие от острова к острову ‹…›» (Ив Бонфуа, «Под октябрьским солнцем», пер. Б. Дубина).

2 Один из литературных критиков.

3  Переводчик Сефериса на французский.

4 Пер. И. Ковалёвой

Так же на KharkovInform: