Единственный Христос, которого мы заслуживаем


Дата публикации: 31 октября 2018

7 ноября исполняется 105 лет Альберу Камю (1913‒1960).

В этой чересчур знаменитой формуле, которой Камю объясняет «Постороннего» (1942), повторённой им не раз (1), мы всё время хватаемся за «Христа» и «заслуживаем», поскольку это сильно бьёт по мозгам. Однако и «единственный» в своём значении «только он», «только такой» не менее заслуживает внимания, ибо здесь явно содержится полемика Камю с кем-то и чем-то.

Но для того, чтобы понять, каким другим, не совсем тем «Христам», он противопоставляет своего, нужно снова вглядеться в главного героя — Мерсо. «Посторонний» — хороший перевод оригинального «LʼÉtranger», но и другие значения слова добавляют смысла: «инородный» (как «инородное тело»), «чужой» (как «чужак»), — да и рабочие варианты названия: «Обыкновенный человек», «Безразличный» — тоже. Между тем маргинал Мерсо — ведь он же не вне общества и не противопоставляется ему, просто не очень и не всегда играет по его правилам, где-то подчиняется, где-то нет, — не вовлечён всецело, с головой в систему, не конформист (но и не прям нонконформист, правда? не бунтарь), — если кого и напоминает в современной Камю тогдатошней литературе, то больше всего Дзено Козини из «Самопознания Дзено» (1923) Звево, Ульриха из «Человека без свойств» (1930 г. — первое издание первого тома) Музиля, героев Бруно Шульца, Петера Кина из «Ослепления» (1935) Канетти, Юзефа Ковальского из «Фердидурки» (1938) Гомбровича и одноимённого героя «Мёрфи» (тоже 1938-й) Беккета. Особенно последнего, потому что он тоже, как выразился Камю о Мерсо, «‹…› отнюдь не будучи склонным к героизму, принимает смерть за правду» (2), т. е. отстаивая право быть не таким, как все.

Вряд ли, конечно, Камю всех их читал, но тенденция в литературе — с такими героями, «посторонними» обществу — уже наметилась и сформировалась. Так что же значит «единственный», чем недостаточно «Христы» те, кто был до Мерсо? Ведь все они так или иначе распинаемы социумом, в этом пружина сюжета: Кина, изгнанного на улицу из своей крепости-библиотеки, избивает толпа, Ковальского, уже взрослого, окончившего школу, сразу же в начале романа помещают обратно туда. Другой вопрос, что всех их «распинают» как бы за дело: они смеются в кулачок, издеваются над обществом, конформистскими условностями и нормами, или в открытую их презирают, как Мёрфи, или боятся и ненавидят, как Кин. А Мерсо — нет, он живёт просто и просто живёт, агнец, не вырабатывая по ходу никаких механизмов защиты от общества и не испытывая к нему никаких чувств («мне было всё равно» — самая частая фраза в его исповеди-евангелии). Все романы о «посторонних» до Камю — игровые, смеховые, а в «Постороннем» тон серьёзен.

Серьёзен и прост до того, что Ролан Барт в «Нулевой степени письма» (1953) объявил и сам роман посторонним литературе — идеологически ангажированной всегда, вовлечённой в социум и его требования и установки. Барт подбирает слова: «нейтральный тип письма», «белое письмо», «‹…› это безгрешное, хранящее невинность письмо. Речь здесь идёт о том, чтобы преодолеть Литературу ‹…›», «Этот прозрачный язык, впервые использованный Камю в “Постороннем” ‹…›», «обесцвеченный» — который «‹…› превращается в подобие чистого математического уравнения и становится столь же бесплотным, как и алгебраические формулы перед лицом бездонности человеческого существования ‹…›» (3). Но вот незадача: «прозрачен», «нейтрален» и т. п. стиль Камю разве что в «Постороннем», а например, в притчевой «Чуме» (1947) уже другой, и в позднем «Падении» (1956) вообще игривый.

Вот так с Камю всегда: во всех учебниках: «экзистенциалист», — а он сам говорит: «Нет, я не экзистенциалист… Сартр — экзистенциалист, и единственная книга идей, которую опубликовал, — “Миф о Сизифе” — была направлена против философов, называемых экзистенциалистами» (4); везде пишут «философ», а он говорит, что нет, только моралист; повсюду — «представитель атеистического экзистенциализма», сам Камю не считал себя атеистом.

Но если отобрать Камю от экзистенциализма, а «Постороннего» от Барта и перечитать под другим углом, то может быть, алгебраическо-нейтральный стиль «Постороннего» обнаружит иронию и насмешку, характерную для Звево и остальных, приглушённую, понятно, не проступающую в тексте так, как у них, напрямую, совсем тихую, но от этого ещё более действенную. Насмешку, возможно, именно над ними. Тем более что в продолжении той цитаты о «Христе, которого мы заслуживаем» — «Надеюсь, эти разъяснения помогут читателю понять, что я говорил это без всякого намерения богохульствовать, а всего лишь с чуть насмешливым сочувствием, которое любой художник вправе испытывать по отношению к своим персонажам».

 

1 В «Предисловии к американскому изданию “Постороннего”»: «Мне уже при-

ходилось высказывать ещё одну парадоксальную мысль, а именно: я пытался

изобразить в лице моего героя единственного Христа, какого мы заслужива-

ем» (пер. И. Волевич).

2 Оттуда же.

3 Пер. Г. Косикова.

4 Сказано в 1945 году. Цит. по статье-предисловию К. Долгова «Красота и сво-

бода в творчестве Камю».

Так же на KharkovInform: