Дома без табличек


Дата публикации: 20 декабря 2012

25 июня в Харьков вступает Добровольческая армия Деникина, и Хлебников, чтобы избежать очередной мобилизации, скрывается в Красной Поляне. Однако там тоже становится небезопасно: однажды Хлебникова — «грязного, одетого в мешок, завязанный верёвкой» — арестовывают, приняв за красного шпиона. И если б Синяковы не разъяснили деникинцам, что перед ними «знаменитый поэт Хлебников», его бы расстреляли.

Хлебников всё-таки получает мобилизационную повестку. Петников обращается к своему знакомому — «по митингам и сборищам литературным» — военному комиссару штабс-капитану В. Ладнову, но и тот всё, чем может помочь («Хлебников здоров, отличное зрение, силён, прекрасный пешеход, пловец»), — это выдать официальное направление на психиатрическую экспертизу. С таким «казённым письмом» Хлебников и отправился на уже знакомую Сабурову дачу — где ему предстоит провести всю осень и начало зимы. С лечащим врачом ему очень повезло. Владимир Яковлевич Анфимов, главврач больницы, хорошо сознавая культурную ценность личности Хлебникова, постарался, чтобы время, проведённое поэтом в больнице, было для него творчески насыщенным: давал ему задания написать на ту или иную тему (охота, лунный свет, карнавал). Так появились «Сказка о зайце», стихотворение «Лунный свет», поэма «Поэт» («лучшая моя вещь» — Хлебников), а кроме того стихи «Ангелы», «Горные чары», поэмы «Лесная тоска» и «Гаршин»3. Именно «сабуровскую осень» Хлебникова — как самый плодотворный период в его жизни — литературоведы сравнивают с Болдинской осенью Пушкина.

В отношении же Хлебникова-пациента Анфимов пишет: «Всё поведение В. Хлебникова было исполнено противоречий: он или сидел долгое время в своей любимом позе — поперёк кровати с согнутыми ногами и опустив голову на колени, или быстро двигался большими шагами по всей комнате, причём движения его были легки и угловаты. Он или оставался совершенно безразличным ко всему окружающему, застывшим в своей апатии, или внезапно входил во все мелочи жизни своих соседей по палате, и с ласковой простодушной улыбкой старался терпеливо им помочь.

Иногда часами оставался в полной бездеятельности, а иногда часами, легко и без помарок, быстро покрывал своим бисерным почерком клочки бумаги, которые скоплялись вокруг него целыми грудами». Доктор поставил диагноз: «Для меня было ясно, что передо мной психопат типа Dejenere supericur» — и написал заключение, где не признал поэта годным к военной службе. В больнице Хлебникова навещал Петников, сохранилось письмо: «Григорий Николаевич! <…> Голод как сквозняк соединяет Сабурову дачу и Ст. Московскую. Пользуйтесь редким случаем и пришлите конверты, бумагу, курение, и хлеба и картофель. И да благо вам будет, и да долголетен вы будете на земле! Алаверды. Дело такта изобрести ещё что-нибудь. Если есть книги для чтения (Джером-Джером), то и их. Мы». Но потом и Петников уезжает — в Москву, — и когда 12 декабря в Харьков входит Красная
Армия и Хлебникову больше нет нужды скрываться в психбольнице, оказывается, что идти ему некуда: все харьковские друзья за это время разъехались, а больничные правила требуют, чтобы больного при выписке кто-то обязательно взял на поруки.

Помощь пришла абсолютно неожиданно и от незнакомых людей. Следователь Реввоентрибунала Александр Николаевич Андриевский, появившийся в Харькове вместе с Красной Армией, был хорошо знаком с творчеством футуристов и Хлебникова, читал наизусть, и случайно узнав, что поэт содержится в местном
сумасшедшем доме и его не выпускают, явился туда, предъявил Анфимову «страшный» мандат, где говорилось, что он имеет право арестовать «любое гражданское лицо безотносительно к должности, которое это лицо занимает», чем напугал доктора до полусмерти, и забрал из больницы Хлебникова. Поселил его Андриевский где жил сам — на Чернышевской, 16, кв. 2 — в доме, до революции, как и особняк рядом, принадлежавшем дочери подполковника Ольге Сердюковой,
а теперь преобразованном в общежитие-коммуну.

Квартира 2 занимала весь второй этаж дома, и в ней жили коммуной «левые художники» Алексей Почтенный, Иосиф Владимиров, студентка медфака Лиля Фильшинская с сестрой Зиной, некто Владимир Литвинов и инструктор политотдела 14-й армии Лидия Домбровская. Андриевский вспоминает: «Коммуна вселила Хлебникова в помещение, выходившее окнами на Чернышевскую улицу. Это помещение было разделено на две части капитальной перегородкой, в которой была пробита полукруглая арка. Она была прикрыта тяжёлым раздвижным занавесом. Хлебников в первый же день обнаружил, что ему были предоставлены апартаменты, состоящие из двух больших комнат. От такой роскоши он категорически отказался и стал настаивать, чтобы во вторую комнату подселили кого-нибудь из коммунаров. Ему объясняли, что и до его появления коммунары достаточно вольготно жили, не пользуясь этими комнатами. После долгого спора сошлись на том, что Хлебников будет жить в той из двух смежных комнат, где рядом с очень удобным для работы столом стоял широкий диван, покрытый пушистым ковром».

Воспоминания Андриевского называются «Мои ночные беседы с Хлебниковым»: эти беседы касались всеобщих физических и математических законов мироздания — Хлебников обдумывал свою философскую теорию, которую через полтора года, уже в Железноводске, изложит в трактате о «законах времени» «Доски судьбы» (а самому Андриевскому посвятит поэму «Председатель чеки»9, написанную осенью 1921-го в Пятигорске).

Текст: Андрей Краснящих

Так же на KharkovInform: