ДАША ГОВОРИТ


Дата публикации: 2 ноября 2020

В октябре исполнилось 90 лет британскому драматургу, лауреату Нобелевской премии 2005 года Гарольду Пинтеру (1930‒2008).

Но Даша говорит — и в этом отличие новейшей драмы от «новой» рубежа XIX‒XX веков и постновейшей, сейчас.

Литература второй части XX века проста и странна, как у битников1: вроде колышет ветер ветку, и только, с одинаковой силой, но видишь — мог бы сильнее, может и сломать.

«Новая драма» вся в подтексте, две одинаковые максимы Чехова, одна правильная, одна нет, высказанные в 1889-м разным людям, определяют её сущность: «Если Вы в первом акте повесили на стену пистолет, то в последнем он должен выстрелить. Иначе — не вешайте его» и «Добрейший Александр Семёнович! Водевиль Ваш получил и моментально прочёл. Написан он прекрасно, но архитектура его несносна. Совсем не сценично. Судите сами. Первый монолог Даши совершенно не нужен, ибо он торчит наростом. Он был бы у места, если бы Вы пожелали сделать из Даши не просто выходную роль и если бы он, монолог, много обещающий для зрителя, имел бы какое-нибудь отношение к содержанию или эффектам пьесы. Нельзя ставить на сцене заряженное ружьё, если никто не имеет в виду выстрелить из него. Нельзя обещать. Пусть Даша молчит совсем — этак лучше». Пистолет, конечно, не ружьё, но и стена не сцена.

Подтекст литературы, к которой принадлежит Пинтер, совсем бесфабульный, в нём одни ощущения, сюжет их колышет, но в принципе, они самодостаточны и несформированы, а если выводить их на уровень чувств, то это весёлое отчаяние, гамлетовское шутовство. Как иначе справляться человеку с тем, что он натворил, и с ним натворили в первой половине XX века, включая обе войны, геноцид и лагеря.

Даши у Пинчера — все, в преамбуле он указывает лишь их имена и возраст; характер, семейные связи появятся уже в сюжете, но по большому счёту роли не играют: насколько важным является то, что «Дафф, мужчина за пятьдесят» и «Бет, женщина под пятьдесят» — муж и жена, если их чередующиеся в «Пейзаже» (1967) монологи ни в чём не пересекаются, кроме нашей головы, и диалогом не становятся: два потока воспоминаний разбивают друг друга на паузы. В других пьесах персонажи коммуницируют, но всё равно у каждого в голове своё кино настолько, что диалогом это не назвать.

Нет диалога — нет конфликта. В пинтеровских бесконфликтных пьесах его поэтому ищут везде: «одиночестве, недоумении, разлуке, потере»2, разобщённости. А Нобелевский комитет формулирует: «За то, что в своих пьесах приоткрывает пропасть, лежащую под суетой повседневности, и вторгается в застенки угнетения», что через гугл-переводчик даже лучше: «Кто в своих пьесах раскрывает пропасть повседневной болтовнёй и заставляет войти в закрытые комнаты угнетения».

Даши у Пинтера болтают, этим вооружены. Но и когда снято с предохранителя и взведён курок, выстрела не будет: заряжено холостыми, ружьё игрушечное, забыто в углу. Казалось бы, в «Возвращении домой» (1964) — самой саспенсовой пьесе Пинчона,  где жену приехавшего после многих лет из Америки сына и брата семейка планирует на его глазах сделать общей женой для себя и проституткой — вот-вот что-то выстрелит, но и здесь всё разрешается флегматически спокойно: долгим прощанием. А жена остаётся с семейкой.

Дефиниции: «мастер умолчания», «комедия угроз», «предчувствие насилия» — годятся все, и что Пинтера вплотную ставят к Беккету и заносят в театр абсурда — тоже. Но вот как фамилию его через раз пишешь неправильно, то как «Пинчер», то «Пинчон»3, так и Даши  у него то Маши, то Оли: выговорились в одном направлении, по поводу чего-то, и раз, словно поменялся характер, будто другие люди, в следующем направлении говорит что-то противоположное, в иной манере, языком не таких страт. Так славно морочат голову Мик, Астон и Дэвис в продолжающем и продолжающем ставиться «Стороже» (1959) или не-угадай-кто-на- самом-деле Спунер из «На безлюдье» (1974). Поэтому у Пинтера никогда не бывает много персонажей (ну, четыре, ну, пять5) — их и так много внутри одного.

А если уж употреблять слово «разобщённость», она внутри каждого тоже.

Андрей Краснящих

1  И Бротигана. И фаулзовская «Куколка».

2  Майкл Биллингтон, главный биограф и интерпретатор.

3  А сам он в ранних стихах подписывался то Pinta, то Pintо.

4 Критики говорят — бомж. Но нет же.

5  В единственном его романе «Карлики», написанном в начале пяти- десятых и изданном в 1990-м, их тоже четверо, и там то же самое.

Так же на KharkovInform: