Лолита и её оригинал


Дата публикации: 31 марта 2019

22 апреля — 120 лет Владимиру Набокову (1899‒1977).

Моя голова разговаривает по-английски, моё сердце — по-русски, и моё ухо — по-французски» (1). Это из интервью 1964 года, когда Набокова второй раз подряд (из четырёх), после прославившей его «Лолиты» (1955), выдвинули на Нобелевскую премию (и написать бы там пришлось в формулировке «за манифестирующую нефригидность» или «интеллектуальную флагелляцию» или «систематическое раззадоривание высоких инстинктов и оживление нравственных канонов»). Но — не дали, не нашли общий язык, как голова, сердце и уши, или ухо, в той фразе о себе.

Тем не менее, в русском сердце «Лолиты» и других вещей Набокова — нелюбовь к Достоевскому (2), самому любимому русскому писателю на Западе, эмблематичному там для всей русской литературы, пúковому, в то время как пиковым должен был быть сам Набоков.

Подставить Достоевского просто, он сам подставился историями о девочке, маленькой, в бане, куда её для него привела гувернантка: Матрёша у Ставрогина в «Бесах», четырнадцатилетняя и снящаяся пятилетняя девочки Свидригайлова в «Преступлении и наказании»; в «Братьях Карамазовых» и т. д. Но так чтоб посвятить этому роман у Достоевского не дошло. Набоков это делает за него, но сначала пробует тему там и сям: в стихе «Лилит» 1928 года (где умерший думает, что в раю, видит — «девочка нагая / с речною лилией в кудрях / стройна, как женщина, и нежно / цвели сосцы» — и вспоминает «как дочка мельника меньшая / шла из воды, вся золотая / с бородкой мокрой между ног», а потом оказывается, что он в аду), но ещё до этого, в 1923-м, был перевод «Алисы в Стране чудес», где Аня-Алиса ещё (уже) та нимфетка; потом «Камера обскура» (1933) с темой такой нездоровой страсти взрослого мужчины к девочке-подростку, потом «Дар» (1938), где Щёголев говорит «Эх, кабы у меня было времячко, я бы такой роман накатал… Из настоящей жизни. Вот представьте себе такую историю: старый пёс, но ещё в соку, с огнём, с жаждой счастья, знакомится с вдовицей, а у неё дочка, совсем ещё девочка, — знаете, когда ещё ничего не оформилось, а уже ходит так, что с ума можно сойти», — и сразу, не откладывая уже, находит время: «Волшебник» (1939, опубл. 1986) — собственно, «Лолита» как таковая, ни прибавить ни отнять. Но Набоков «Волшебника» не публикует: «Сначала я написал небольшой рассказ на эту же тему. Главного героя звали Артуром. Они путешествовали через всю Францию. Но я не опубликовал ту вещь. Девочка была неживой» (3).

Ещё более загадочно, что высказавшись и переиродив наконец Достовского, когда девочка вышла живой, Набоков несколько раз порывался, перелавливала жена, по-настоящему сжечь рукопись «Лолиты». Считается — из-за отказов издательств. Впрочем, что значит «переиродил» — у Свидригайлова во сне: «Ему вдруг показалось, что длинные чёрные ресницы её как будто вздрагивают и мигают, как бы приподнимаются, и из-под них выглядывает лукавый, острый, какой-то недетски-подмигивающий глазок, точно девочка не спит и притворяется. Да, так и есть: её губки раздвигаются в улыбку; кончики губок вздрагивают, как бы ещё сдерживаясь. Но вот уже она совсем перестала сдерживаться; это уже смех, явный смех; что-то нахальное, вызывающее светится в этом совсем не детском лице; это разврат, это лицо камелии, нахальное лицо продажной камелии из француженок. Вот, уже совсем не таясь, открываются оба глаза: они обводят его огненным и бесстыдным взглядом, они зовут его, смеются… Что-то бесконечно безобразное и оскорбительное было в этом смехе, в этих глазах, во всей этой мерзости в лице ребёнка. “Как! пятилетняя! — прошептал в настоящем ужасе Свидригайлов, — это… что ж это такое?”» Это, пожалуй, то, через что Набоков не посмел переступить, Лолите — двенадцать.

Нет, конечно, он запутывал следы: мол, не в Достоевском дело, а в Эдгаре По, всё нормально, по-американски: Гумберт Гумберт звучит как «Вильсон Вильсон», он в гостинице записывается «Эдгаром Г. Гумбертом», а в детстве был влюблён, что и стало причиной, в маленькую девочку Аннабель Ли — «Аннабель Ли», стихотворение По, посвящённое умершей жене, вышедшей за него, когда ей было тринадцать. Всё так, но уши торчат: «Лолита» — единственный из девяти романов Набокова, который он сам перевёл на русский (автобиография «Убедительное доказательство», ставшая «Другими берегами», не в счёт, она была не переведена, а заново по-русски написана), никому другому не доверил.

Удовлетворился ли Набоков зримой победой? Нет, не удовлетворился: нимфетка Достоевского была и стала его наваждением — казалось бы, выговорил тему, всю, до конца, всё, закрыл, но нет, и найденное слово «нимфетка» затем постоянно во всех романах, и сами нимфетки теперь уж везде, вплоть до последнего, неоконченного «Лаура и её оригинал», где одного из героев зовут Губерт Г. Губерт.

«Мои знания о нимфетках не выходят за пределы научного интереса, уверяю вас. Я равнодушен к маленьким девочкам» (4) — да, верим. «Я ничто, а “Лолита” — всё» : верим, конечно. «Но из всех моих книг больше всего я люблю именно “Лолиту”» — да, и ещё Достоевского.

Андрей Краснящих

1 В оригинале интервью («Life»): «My head says English, my heart, Russian, my ear, French».

2 Везде — и в «Лекциях по русской литературе» (опубл. 1981): «Я испытываю чувство некоторой неловкости, говоря о Достоевском. В своих лекциях я обычно смотрю на литературу под единственным интересным мне углом, то есть как на явление мирового искусства и проявление личного таланта. С этой точки зрения Достоевский писатель не великий, а довольно посредственный, со вспышками непревзойдённого юмора, которые, увы, чередуются с длинными пустошами литературных банальностей» — и далее: «Не скрою, мне страстно хочется Достоевского развенчать» (перевод А. Курт).

3 «Vogue», 1966. Перевод Н. Мельникова

4 «American Weekly», 1959. Перевод М. Дадяна.


Fatal error: Call to a member function build_links() on null in /home/chtogde/inform.kharkov.ua/www/wp-content/themes/Inform2014/single.php on line 38