Быть Бруно Шульцем


Дата публикации: 10 июля 2012

Писателю хорошо быть Бруно Шульцем: родиться в благословенном захолустье — центре вселенной; евреем; окончить политехнику, неважно какой факультет, строительный; учиться живописи в Вене, выставляться в столицах, быть обвинённым в порнографии в Трускавце; работать учителем рисования и ручного труда в местной гимназии, где никто ничего; надолго не уезжать, потому что пишется — здесь; писать о детстве, о своём городе как о выдуманном; сочинять рассказы (не романы), выпустить первую книжку в сорок один, успешную, вторую в сорок пять, провальную, обе гениальные, — и всё, пропавшее не считается; погибнуть в пятьдесят (не тридцать семь). У Бруно Шульца идеальная писательская судьба.

Хватает ли её, чтобы потом стать главной достопримечательностью города, чтобы три страны перегрызлись за право назвать тебя своим классиком, и одна из них взяла и выкрала твои фрески, а Верховная Рада другой, никогда тебя не читавшая, а если бы, то ничего и не понявшая, приняла постановление о торжествах к твоему юбилею? В принципе, с головой, — если забыть об «уникальном даре в любых условиях и положениях метафоризировать мир в его самых потайных и труднодоступных местах» — как было бы написано в формулировке Нобелевской премии, если б её ему случайно дали.

«Моя фантазия, форма или писательская мина питают слабость к аберрации в направлении насмешки, буффонады, самоиронии». Его, как и всех модернистов, нельзя считать несмешным писателем. Кафка, которого он переводил на польский, Пруст, с которым его не по-хорошему сравнивали, отказываясь публиковать в советской печати, наверняка им читанные Джойс и Звево орудуют смехом как инструментом воссоздания мира, выковыривая хитреца из тех мест, куда он прячется. И Шульц тоже, коронная шульцевская метафора — смеховая; если настроиться неправильно и читать всерьёз, ничего не получится. «…балконы исповедовали небу свою пустоту», «В скрыне на соломе лежала дурочка Марыська, бледная, как облатка, и тихая, как рукавица, из которой ушла жизнь», «…и лицо опять заотсутствовало, забыло себя, расточилось», «Дни твердели от холода и скуки, как прошлогодние караваи хлеба. Их надрезали тупыми ножами, без аппетита, с ленивой сонливостью» («Коричные лавки», пер. А. Эппеля). Метафора убойной силы.

Наименее доступно то, что под рукой, что не глядя хватаешь сразу, и оно с пылу с жару обжигает. Приходится долго дуть, и это не совсем то, что нужно литературе. Но и не брать нельзя: отказ, борьба — слишком живая форма участия, есть другие. Если семья — брат, его жена и дети — считает тебя позором, балбесом и идиотом, к чему спор — скоро твои идиотские рассказы будут их кормить; закрыться и не выходить из своей комнаты, только на работу. Если то же самое на работе — работать. Перейти в католичество, если требует невеста, — там красивые ритуалы. Нормальный откуп, налог, чтобы оставаться с самим собой.

То же с портретом Сталина на ратуше, когда придёт Советская власть, — и с картиной «Освобождение народа Западной Украины», за которую — украинский национализм, много жёлтого и синего — арестуют. То же — когда придут фашисты. Гетто, «полезный еврей», портреты гестаповцев, стенопись в их особняках, казино, столовой, школе верховой езды.

«Тут Вы, пани, ошибаетесь, когда считаете, что для творчества необходимо страдание. Это старая истёртая схема — иногда, может быть, верная, но в моём случае — нет. Я нуждаюсь в хорошей тишине, в чуточке тайной, питательной радости, в созерцательной жажде тишины, хорошего настроения. Страдать я не умею». Решиться наконец на побег —из Дрогобыча; передать весь архив, рукописи, рисунки «какому-то католику за стенами гетто», раздобыть фальшивые документы, деньги, в день побега по дороге зайти в юденрат за хлебом. Попасть под карательную акцию, «Dreh dich um!» («Отвернись!»), две пули в затылок.

«Материя шуток не понимает. Она всегда исполнена трагического достоинства. Кто решится помыслить, что можно играть с материей, что позволительно формообразовывать её шутки ради, что шутка не срастается с ней, не въедается тотчас, как судьба, как предопределение?» («Трактат о манекенах. Продолжение» —«Коричные лавки»).

Текст: Андрей Краснящих

Быть Бруно Шульцем: Один комментарий

Так же на KharkovInform: