БОГ


Дата публикации: 8 Декабрь 2016
xw_1111422

26 декабря исполняется 125 лет Генри Миллеру (1891‒1980).

 

 В массовом сознании он фигурирует как прославленный порнограф, генитальщик, которого читают, чтобы возбудиться сценкой. И сценка возбуждает, даёт необходимое, но и отравляет всякой гадостью, мешающей наслаждаться чистым искусством порнографии: какими-то размышлениями, откровениями духа, не тела, отходом от главной темы. А потом вообще оказывается, что роман не об этом, и будь проклят тот, кто его посоветовал как вершину порнографического искусства, кайфолом.

 

А главное, стиль, вот что убивает чувственное наслаждение — и рождает мысли, которые отвлекают, отвлекают, уводят тебя от собственно предмета — и где ты оказываешься? В точке рождения мира, пережившего катаклизм, рухнувшего, вернее, разрушенного могучей силой, и теперь восстанавливаемого заново — но в новом порядке и на других условиях. И диктует эти условия, и разнёс в щепки мир, тот, кто только что описывал нам погружения в иные бездны. Но иные ли? Если бы Шведская академия не побоялась дать Миллеру, как собиралась, Нобелевскую премию, ей бы пришлось выдумывать формулировку вроде «за превосходно преподанный урок сношения со Вселенной и глубокое проникновение в самое естество мироздания», как-то так.

 

Действительно, когда он негодует, буквально слышно, как мир трещит по швам. Но моралист Миллер такой же, как и порнограф, — не цель и не позиция рассказчика у него призывать к морали, всё это пройденный этап литературы, реализм, XIX век. В 1930-е, когда появилась его трилогия «Тропик Рака», «Чёрная весна», «Тропик Козерога», то, что старый мир должен быть уничтожен, потому что сгнил, было ясно всем и все писали именно об этом — кто показывал его абсурдность, кто смеялся и издевался, кто жался в угол и оттуда смотрел полными страха глазами, кто оттачивал мастерство, рисуя картины утопии или антиутопии. В общем, констатировали.

 

Но ни у кого кроме Миллера нет рассказчика, выполняющего функции бога — безжалостно разрушающего старый мир и чувствующего в себе силы выстроить новый. Первоначально трилогия так и называлась — «Бог», — и если что напоминает в литературе, то Ветхий Завет, только надиктованный богом от первого лица. (К слову, в Ветхом Завете о сексе тоже говорится вполне откровенно.) Могущественная сила, расправляющаяся с тем, с чем давно уже пора, но что, хоть и стало безобразным, по-прежнему подавляет своими размерами, штампами, величием и богатством убожества. Читая, физически ощущаешь эту силу, проникаешься ею.

 

Для описания убогости мира Миллер находит множество образов, символов, например, «гнилая раковина», да и название первого романа трилогии не только астрономично, но в концентрированном виде она предстаёт для него в «Космодемонической компании», которая в реале — у Миллера всё взаправду — «Western Union», где он работал разносчиком телеграмм. Конвейер, конвейерность, о которых пишет Миллер, объясняя космодемонизм, сейчас кажутся не самым страшным изобретением дьявола — после мировых-то войн, концлагерей, геноцида, — но если вдуматься, именно тем, что этому напрямую предшествовало и без чего вряд ли у него, врага человеческого рода, всё получилось в XX веке. Недаром же основатель конвейерного производства фигурирует в вышедшей тогда же, в 1930-х, в 1932-м, и ставшей первой главной антиутопией века — «О дивном новом мире» Олдоса Хаксли — как «Господь наш Форд», и новая эра, сменившая собой всё, что было до неё, — Эра Форда.

 

А бог, его тоже зовут Генри, у Миллера — голодный, холодный, часто бездомный и постоянно в долгах, неудачник, с точки зрения конвейерного общества, маргинал и изгой (что сближает уже с Новым Заветом), и всё, что есть у него, это секс и бешенное, всепоглощающее желание — пока только обещание самому себе — написать книгу. Которой и разотрёт в пыль испаскудившийся мир.

 

Книга, мы её читаем, была написана. И запрещена — по причинам, разумеется, общественной морали. Геноцида и концлагерей не предотвратила, но новым Ветхим и новым Новым Заветом стала, породив битников, постмодернизм и всё освободительное движение в литературе второй половины века. После Миллера уже не пишут о том и так — раскрепощённо, могуче, свободно, сочетая разговорную и обсценную лексику с фантастическими, сюрреалистическими видениями, поток сознания с манифестом, — как до него.

 

И это касается не только самой литературы: сколько служащих космодемонических компаний берётся за Миллера-порнографа, а получает вместо этого Новейший Завет.

 

Текст: Андрей Краснящих

Так же на KharkovInform: