6 декабря исполняется 75 лет австрийскому писателю Петеру Хандке


Дата публикации: 5 декабря 2017

Австрийского языка нет, это испорченный немецкий, диалект, чуть ли не сленг, жаргон (как до появления в литературе Шолом-Алейхема, называли идиш, тоже вариант немецкого). Но лингвистика, точная наука, не права: есть американский язык, есть австралийский, потому что есть австралийская литература, ну а австрийскую в XX веке невозможно не заметить — или спутать с немецкой.

Ещё в конце XIX-го австриец Гофмансталь, один из самых ярких декадентов, говорил: всё на немецком — немецкое, какой там феномен Австрии, это политические манипуляции; ещё Кафка в начале XX-го всё мечтал уехать в Берлин и остаться, в столице своего языка, — а поехав, вернулся разочарованным и умер. Свои сложности с немецким языком и литературой и самоопределением были у Шницлера, Тракля, Рильке, Стефана Цвейга, Музиля, Броха, Перуца, Канетти — потом оказалось, что ими создана великая литература, ненемецкая.

Австрийская литература не то чтобы паясничает, издевается над немецкой, это было бы грубо сказано, упрощало дело, — она ломает немецкую об колено, даёт совсем другой взгляд на вещи. Там, где немецкая систематизирует, зрит в корень, австрийская пренебрегает правилами, у неё и нет корней, все корни остались в немецкой, австрийская пишет мир заново — очень странный мир, освобождённый от норм. Язык этой литературы тоже свободный, безумный — легко играющий, тяжёлый материальный. И ситуации, в которые попадает герой, и сам герой, и весь сюжет — такие же.

Хандке, Елинек, Рансмайр — из нового поколения австрийской литературы, для которого её австрийскость слишком очевидна, настолько, что, по большому счёту, не играет никакой роли, шаблон. Они начали, когда все в литературе, в мировой, включая японцев и латино-американцев, давно уже стали писать под Кафку и Рильке — невыносимо по-австрийски, — и ломать о колено им пришлось всю мировую литературу, как минимум заново освобождать австрийский язык, на котором теперь писали все.

О, этот вечный эксперимент, непролазные дебри! Сколько Хандке и Елинек пришлось выслушать, что их способ мышления невнятен и неудобоварим, а изложения — вообще конвульсивен (мы только с таким трудом переварили Музиля и Канетти [Канетти и Нобелевскую премию дали спустя сорок пять лет после романа, в 1981-м], а тут ещё вы, ну как так можно).

Но можно ещё и не то, имея в виду «Оскорбление публики» — пьесу 1966 года, — стихо-прозо-коллаж «Внутренний мир окружающего мира внутреннего мира» (1969), повесть «Страх вратаря перед одиннадцатиметровым» (1970) и все последующие оскорбления литературы. Ну, или обнуления — а Хандке меняется, он разный, и похож ли Хандке на Хандке — ещё большой вопрос.

Наверно, не похож, во всяком случае — нетипичен для себя; эксперимент продолжается. И даже внутри тетралогии: «Медленное возвращение домой» (1979), «Учение горы Сен-Виктуар» (1980), «Детская история» (1981), «По деревням» (1981) — стилистически, интонационно, эмоционально разный. И тематически, в традиционном смысле это никакая не тетралогия. В традиционном смысле это освобождённая от схем литература, синтаксис в чистом виде, стиль и мысль, стилемысль.

Стилемысль, допустим, строится так (характерный, узнаваемый, но всё равно нетипичный для себя Хандке): «На какую-то секунду ты, Зоргер, представил себе, что история человечества скоро закончится, спокойно, гармонично и без ужаса. Конечно, это было милостиво. (Или нет?) И высасывающая кровь, лишённая фантазий беда отступила от тебя, и ты почувствовал на веках елей вечно дикой потребности к спасению. Глубокий вздох прошёл не только через тебя, но и через всю толпу, и ты с новою силой поднял глаза в поисках взгляда других глаз, которые были бы такими же тяжёлыми, как и твои. Тебе горько и, под конец, невыносимо больно от мысли, что ты должен вот-вот покинуть это мирное место, и потому тебе хочется быть хотя бы последним, кто выйдет отсюда; самым прекрасным в этой боли было то, что при этом просветлела земля (подобно тому как когда-то, в доисторические времена, от жары и давления известняк превратился в мрамор, который теперь блестел у тебя под ногами)»1 .

Не так славно, но похоже в XXI веке пишут всё чаще, а кому удастся выйти из-под влияния Хандке и Елинек, придумают свой австрийский язык. Елинек, кстати, из-под влияния Хандке не вышла: когда в 2004-м ей присудили Нобелевскую премию — первой из австрийцев (Канетти получил уже как гражданин Великобритании), — сказала, что сначала Нобелевку нужно было дать Хандке.

(1  «Медленное возвращение домой», пер. М. Кореневой.).

Андрей Краснящих

Так же на KharkovInform: