Арсений Ровинский: «Настоящая политика — это книги, которые читали те, кто вышел на площадь»


Дата публикации: 6 декабря 2019

В этом году у Арсения Ровинского, харьковского поэта, с 1991 года живущего в Копенгагене, вышла седьмая (и первая в Харькове) книга стихов: «Козы Валенсии» (издательство «kntxt»).

— С 2008-го, после манифеста Фёдора Сваровского и твоей совместной с ним и с Леонидом Швабом книги стихов «Все сразу», вас троих называют новыми эпиками, по названию нового художественного направления, к которому вы втроём себя причисляете. Сам «новый эпос» — он как-то развивается в современной поэзии?

— В современном стихосложении, как мне кажется, «новый эпос» не прижился, остался термином, историей литературы. М. б., это и хорошо, во всяком случае это точно хорошо для меня самого — то, как я пишу, осталось чем-то эксклюзивным, всегда узнаваемым, это я так шучу, конечно. Тут, наверное, нужно коротко объяснить, что мы сами называем «новым эпосом» — это стихи, похожие на сценки, отрывки сценариев, пьес, вырванные из контекста, рассказанные без всякой морали, без объяснения происходящего вокруг, до, и после самой этой сцены. Наверное, правильнее здесь говорить от себя самого, а не от «нас троих», — то, чего я добиваюсь, это не изменения принятого стиля письма, но изменение стиля чтения стихотворений. Недоговорённость провоцирует читателя на невольное соавторство. Читатель, каждый по-разному, по-своему, дорисовывает в своём воображении то, что не написано в стихотворении, то, что остаётся за кадром, становится соавтором стихотворения. Сейчас, через 10 лет после того, как всё это было впервые сформулировано и описано как тенденция в современном стихосложении, — за исключением двух-трёх молодых поэтов, и нас самих, никто не продолжил писать в этом стиле.

Конечно, в современных стихотворениях, отчасти благодаря нам, стало больше историй, рассказов, баллад, чем было 20‒30 лет назад. Но это, в основном, старая балладность, не отличающаяся от, например, знаменитой в советское время «Баллады о гвоздях» Николая Тихонова («гвозди бы делать из этих людей» и проч.). Я не говорю о том, хорошо это, или плохо. Но ни о каком новом виде чтения стихотворений здесь речь, естественно, идти не может — в таком «старом эпосе» всё рассказано и показано от начала и до конца, и дело читателя только сопереживать, или не сопереживать прочитанному.

— А в твоих стихах новый эпос — как-то развивается, видоизменяется?

— Самому мне, да, просто скучно писать одинаково дольше, чем два-три года. Мои вкусы меняются, что-то надоедает, а что-то, что раньше совсем не нравилось, неожиданно становится важным и интересным. Поэтому конечно да, всё меняется, и всё развивается. Сейчас я пишу новую книгу, которая будет состоять, в основном, из псевдопереводов. В какой-то момент я представил, что герои моих старых стихотворений сами стали поэтами, и стал писать стихи от их имени. Т. к. в основном моими героями всегда были иностранцы, то, соответственно, и эти новые стихи должны были быть написаны не по-русски. И я стал придумывать новых иностранных поэтов, и их переводчиков на русский язык, и сами переводы. Для меня это, конечно, продолжение «нового эпоса» — началось всё с того, что я стал искать в иностранных стихотворениях что-то похожее на наш «новый эпос» — но ничего не нашёл, к сожалению, за исключением двух современных украинских поэтов, Жадана и Коцарева, и одного ирландского, уже покойного Мэттью Суини. Этих троих мне показалось мало, и я стал придумывать новых. Человек 30 новых поэтов я уже напридумывал, по-моему, замечательных. То есть мне самому очень нравится, как они пишут. Они, каждый по своему, делают современную поэзию именно такой, какой мне самому хотелось бы её видеть.

— В заглавном стихотворении новой книги — «Козы Валенсии / это не просто козы». А что для тебя эта книга стихов — продолжающая, подкрепляющая то, что в предыдущей, «Незабвенной» (2017), или наоборот?

— «Козы Валенсии» писались в прошлом и позапрошлом году, и для меня сейчас уже сложно вспомнить, сформулировать, чем они были для меня самого. Прошло много времени, я пишу уже по-другому. Основная часть «Коз Валенсии» написана от лица испаноязычных персонажей, это связано, конечно, с моей работой — я работаю в компании, на 90 % состоящей из испанцев и выходцев из Латинской Америки. Там, кстати, очень интересная история с этим связана — в Испании есть закон, согласно которому все, кто могут документально подтвердить, что их предки являются выходцами из Испании, — сегодня имеют право на испанское гражданство. А Латинская Америка почти полностью состоит из людей, чьи предки переехали из Испании — и так как все они были католиками, то у всех есть церковные документы о браках и рождениях, по которым испанское происхождение легко доказать. Даже если документов нет дома — их легко получить в церкви, все церковные книги с записями регистраций, смертей и рождений сохранились. И вот из-за разнообразных кризисов в Латинской Америке эти люди стали массово получать испанское гражданство. В Испании всё прекрасно, но там для этих «новых испанцев» нет работы. Но Испания является частью ЕС — и многие из них, получив испанское гражданство, приехали не в Испанию, а в те страны Европы, где для них есть работа, в частности в Данию, в Норвегию. Под прямым влиянием этих людей, «возвращенцев» в Европу из Нового Света, и написаны стихотворения из «Коз Валенсии». Само это переселение кажется мне чем-то невероятным, поэтому многие истории из этой книги сюрреалистичны, и само название отсылает читателя к «Андалузскому псу» Бунюэля и Сальвадора Дали. А предыдущая моя книга, «Незабвенная», была для меня самой украинской из всех моих книг — там всё намного жёстче, и злее, чем в «Козах», просто потому что многие стихи написаны о предательстве, измене, о подлости и об обмане, обо всём, что связано с войной, развязанной против нас Россией.

— И в этом стихотворении, и в других — тема возвращения. Ты вернулся? Или и не уезжал?

— Ну нет, я, конечно, уехал, и не вернулся. Конечно, я украинский гражданин, и Харьков навсегда мой родной город. И каждый раз, приезжая в Харьков, я возвращаюсь домой. Но я не живу дома. Это мой выбор, моё решение, наверняка для меня болезненное — м. б., поэтому ты и прочитываешь в моих стихах тему возвращения, которую я сам в них, честно говоря, не вижу. Для меня всё как раз наоборот — продолжая тему возвращенцев из Латинский Америки — я бы с радостью ещё раз куда-нибудь смылся, в Аргентину, например, в Чили. Я, как и обожаемый мной Свидригайлов, люблю Америку, и Северную, и особенно Латинскую, Южную, испаноязычную. Как человек, прости за пафос, живущий литературой, я могу сказать что живу там, где живут мои герои — то

есть я конечно живу и в Харькове, в числе многих других

городов.

— Поэтическое — политическое. У тебя и напрямую, и в подтекстах. Это потому что политика — живое, происходящее, самое то для поэзии?

— Для меня литература и есть политика. Это не я придумал, прочитал недавно, но забыл где. Это очень правильная мысль. Политика — это не Верховна Рада, и даже не Майдан. Настоящая политика — это книги, которые читали те, кто вышел на Майдан, живопись, театр, то есть всё, что воспитало в тех, кто вышел на площадь, чувство человеческого достоинства. Поэтому хорошая книга, по-настоящему прочитанная хотя бы одним человеком, и на него повлиявшая — это и еcть политика, в самом лучшем, в прямом смысле этого слова — это «общественная деятельность».

— А что ты не любишь, просто ненавидишь в сегодняшней и любой поэзии?

— Ничего. Для меня в поэзии невозможно ничего ненавидеть, просто потому что, перефразируя Людовика XIV, «Поэзия — это я». Есть многое, связанное с поэтами, что мне не нравится, иногда бесит меня, самореклама, например. Вот сказать, как я сейчас, что «Поэзия — это я», — это прям живой пример саморекламы, ну и вообще любое интервью, кстати, да. С детства меня бесит культ Марины Цветаевой, эгоцентричное письмо, фактически созданное ею, и повлиявшее на многих её современников и последователей. Ведь никто так раньше не позволял себе писать, обо всех своих страданиях, и о своём величии. Бунина, например, это бесило, он не мог её читать, как и я не могу. К сожалению, созданный ею стиль письма продолжает влиять на современные стихи, ей до сих пор подражают, пишут о ней бесконечные биографии. Человек, простите, вернулся в сталинскую Россию в 39-м году, вслед за мужем-палачём, и поселился непосредственно на даче НКВД. А читатели и поэты во всём мире продолжают лить о ней слёзы, разве это не удивительно? Послевоенная Ахматова, «Я была тогда с моим народом» — что хорошего, что была, тогда, с тем народом? Ужасно, что была, как этим можно гордиться, считать это своей заслугой? «А если когда-нибудь в этой стране воздвигнуть задумают памятник мне» — вот это для меня ужасно, то, что человек об этом думает, и всерьёз об этом пишет. Для меня это какая-то чудовищная смесь саморекламы и дешёвого пафоса, не имеющая отношения к поэзии, — поэтому, отвечая на твой вопрос, — нет, в самой поэзии нет ничего, что я мог бы ненавидеть, только вокруг неё, но не в ней самой.

Беседовал Андрей Краснящих

Так же на KharkovInform: