АНТИЭКЗИСТЕНЦИЯ


Дата публикации: 31 июля 2019

28 августа — 120 лет Андрею Платонову (1899‒1951)

Нет, конечно, можно придумать анекдот о ком угодно, о любом писателе, но так, чтоб анекдот стал народным и разошёлся — при том, что писатель далеко не самый всеми читаемый, нелёгкий, и не на слуху у всех и каждого, как Пушкин, — тут попадание должно быть стопроцентное, в тему, эпоху, юмор, мозги.

Играет пацан в футбол, пробивает по стенке и — в окно. Звон стекла, выскакивает дворник с метлой, на ходу надевая шапку-ушанку, — и за ним. Пацан бежит и думает: «На фига мне это нужно, эта тупая игра с мячом, этот придурковатый дворник, который когда-нибудь меня обязательно догонит. Лучше б сидел дома и читал своего любимого писателя Эрнеста Хемингуэя, который живёт на Кубе, пьёт ром, охотится в море на тунца и пишет такие замечательные вещи».

В это время Эрнест Хемингуэй, на Кубе, сидит за письменным столом и думает: «Как мне осточертела эта жара, эта Куба, эти негры, эта идиотская рыбалка. Как здесь можно написать что-то настоящее. Вот был бы я сейчас в Париже, как мой любимый писатель Андре Моруа, среди куртизанок, пил бы шампанское и писал бы замечательные, тонкие, проникновенные вещи, а не эту ерунду».

В это время Андре Моруа, в Париже, на Монмартре, обнимая кокотку и попивая шампанское, думает: «Как мне надоел этот Париж, этот праздник, который всегда со мной, эти тупые дамы с камелиями, эти венерические болезни. Как здесь можно написать что-то понастоящему литературно ценное. Вот жил бы я сейчас где-то в заснеженной нищей России, как мой любимый писатель Андрей Платонов, писал бы такие, как он, шедевры».

В это время Андрей Платонов, на бегу размахивая метлой вслед пацану, кричал: «Догоню, бл…, убью!»

В анекдоте всё правда, кроме фактов, и ключевое слово — последнее. В самом страшном произведении русской литературы XX века (уже и XXI-го) — хотя для многих это «Котлован» (1930) — написанном почти тогда же, чуть раньше, «Чевенгуре» так убивают «буржуазию» (собственников чего-то), без тени мысли о том, что значит убить, ну, деловито-весело. Отстранённо от привычного смысла действия, как у Кафки. Платонов и весь такой, включая вывернутый, абсурдистский, неправильный язык, язык, разумеется, прежде всего, который и не повторить, вернее, он настолько зомбирует, что его хочется и хочется повторять, и мыслить и говорить по-платоновски, но сам Платонов предупреждал, что нельзя, сойдёте с ума.

Для Бродского самоочевидно, что Платонов в одном ряду с Кафкой, и ещё с Музилем, Джойсом и Беккетом, только у них характер абсурда иной, потому что «‹…› Платонов говорит о нации, ставшей в некотором роде жертвой своего языка, а точнее — о самом языке, оказавшемся способным породить фиктивный мир и впавшем от него в грамматическую зависимость» («Послесловие к “Котловану” А. Платонова»).

И ещё, продолжим Бродского, у Кафки абсурд — от взаимо- (или просто) отношений человека с властью, которая, как бог, вся сама в себе и на него не обращает внимания, но он без неё чувствует себя незащищённым и потерянным. «Платоновская ситуация» или «платоновский кошмар» (по аналогии с «кафкианской ситуацией» и «кошмаром»), очень похожие, но держатся, строятся не на власти, насилие возникает даже не от избытка энтузиазма, что казалось бы, следовало ждать от такого писателя своей эпохи и страны, как Платонов, и не от фанатизма, а — проверьте сами — от скуки. У Кафки понятие власти закамуфлировано в образах, фигурах отца, замка, суда и др., слово «власть» Кафка употребляет нечасто. У Платонова самое частое слово, кроме обычных служебных, — «скука», «скучный» и подобные. Собственно, у платоновского человека два состояния: вечная, внутренняя, неизживаемая скука, к которой он возвращается после отвлечения на какое-то действие, и временное забытие её. По-моему, фразеологическое (может, именно поэтому, а может — зачем всё выговаривать) «скука смертная» Платонов нигде не употребляет, но это именно то, в смысле — связанное со смертью, смертельным началом в человеке.

А дальше — варианты интерпретаций: скучает ли человек по смерти, которая рождается вместе с ним, и зреет и зреет, приближаясь, но не даваясь в руки — пока; или это вечное мёртвое держащее — мотор для всего живого, как танатос наряду с эросом у Фрейда, или это антиэкзистенция, а Платонов — антиэкзистенциалист (как тот же Музиль, Селин, Гомбрович, Канетти и мн. др. писатели начинающейся экзистенциалистской эпохи).

В «Котловане» и «Чевенгуре» «скука» и «скучно» чуть ли не на каждой странице, а иногда по два раза, иногда не просто по ходу дела, а в концептуальном фокусе: «— Оставь, Сафронов, в покое человека, — говорил Вощев, — нам и так скучно жить», «Мёртвых ведь тоже много, как и живых, им не скучно меж собой», «— Я скоро проснусь, пап, — спать тоже скучно… Я хочу жить наружи, мне тут тесно быть…», «— И я сейчас помру, мне скучно начинается, — ещё раз превозмог сказать Кирей, и здесь умер, оставив обледенелые глаза открытыми наружу».

Невозможно не увидеть в том правильном анекдоте, что Хемингуэй и Моруа тоже мучаются у себя, кто на Кубе, кто в Париже, со скуки.

Андрей Краснящих

Так же на KharkovInform: