Виктория Лихолет Память места


Дата публикации: 6 августа 2020

 

 

Место… Память места… Оставление следов… У каждого в проекте «Дау» разная степень участия.

Кто-то играет главную роль, кто-то эпизодическую, многие были задействованы в массовых сценах,  но при этом каждый вынес опыт участия в кино. Я просуществовала на проекте почти десять лет — до недавнего времени, и занималась им не только как персонаж, но и как участница, которая дешифровала звук, редактировала текст, в общем, занималась тем, что можно называть словом «постпродакшн». При этом почти год провела на съемочной площадке — собственно, в Институте появлялась с октября 2010 года до лета 2011-го. Забавно, что моё участие свелось к появлению, чтобы сразу исчезнуть: в финале фильма «Три дня» я узнала себя в стуке каблуков, туманном силуэте, и сразу последовало затухание экрана и титры. С другой стороны — это превращение в звук, которым поставили точку в кино, превращение в знак. Ускользание — красивая метафора для интерпретации в фотографическом плане. Так, Франческа Вудман на своих фотографиях вроде бы присутствует и ускользает — она либо размыта, либо уходит, либо ее лицо чем-то закрыто, то есть какое-то «исчезающее появление». Моя попытка поговорить о «Дау» может быть более точной только с помощью фотографии, исследования места, на котором был построен Институт. А каким образом рассказать? Показать место, то, что осталось, и как раз получится такое «ускользающее присутствие». Вроде бы есть, но все в каком-то «теневом» ощущении, когда нет объектов, нет людей, но остались их тени. Это для меня рифмуется со стуком каблуков. Такая вот визуально-эстетическая точка зрения.

Если поговорить о пространстве «Дау», можно мысленно перенестись и увидеть — здесь был буфет, здесь теоротдел, Д1 и Д2 — общежития ученых и дом Дау, здесь были ателье, парикмахерская. Конструкции разобраны и сейчас выглядят заросшим пустырем, но при этом не очень большим. Роскоши, украшавшей дом Дау, кажется, негде разместиться в этом пространстве, хотя со сносом его стало больше. Пустое пространство теснее, чем наполненное — такой парадокс получается. Та огромная лестница, те портьеры — кажется, что для этого надо больше места, чем было. Напрашивается параллель с американским художником Дональдом Джаддом. Помещая объекты в пустое пространство, он делал это пространство осмысленным, а что-то осмысленное кажется больше. Собственно, его объекты не являются предметом искусства, с их помощью он упорядочивал, конструировал пространство, делая из небытия нечто бытийное.

Многие хвалят «Дау» за реалистичность, сильную концентрацию на мелочах. Мебель, одежда, все атрибуты были подобраны оригинальные или воссозданы, и при этом несуществующий ни до, ни после, только в какой-то параллельной реальности, сюрреалистичный Институт, где все сделано не уместным, не подходящим образом.

Также меня удивляет, когда о «Дау», посмотрев, говорят, что это очень тяжелое кино. На самом деле, там было очень много откровенно смешных моментов.

Ко мне не подошли — мне позвонили. Не хотите сняться в кино? Почему бы нет? Когда-то я думала попробовать себя в журналистике. Сотрудники наткнулись на мою анкету на каком-то сайте по работе с пометкой «журналист». Через несколько месяцев пригласили участвовать  в «Дау» журналисткой внутренней газеты «Известия Института». Только таким образом, видимо, могла осуществиться моя история в журналистике.

Наша газета была для всех сотрудников, не только для физиков. Первым моим заданием было интервью с товарищем Софроновым… Было уже темно, вдалеке проходила компания ученых. Я поинтересовалась, как выглядит товарищ Софронов. — Вот он! В шляпе, — сказали мне.  В шляпах были все. Ну, что делать? И я, крича «товарищ Софронов, можно взять у Вас интервью?!», пошла к ученым. Это был первый раз в моей жизни, когда я так подошла к незнакомому человеку.

Гостей даже вне съемок всегда было много. Экскурсия проходила следующим образом: гостя знакомили с Институтом, с сотрудниками и их бытом, после угощали в буфете. Я, кстати, чуть-чуть застала Наташу (героиня одноименного фильма). Когда гость приезжал больше чем на день, с ним специально договаривались об интервью, а бывало, что-то быстро спрашивали, пока он был в редакции.

Интересовали, поражали, конечно, все герои интервью. Мне было очень приятно поговорить с Нобелевским лауреатом Дэвидом Гроссом о его открытии асимптотической свободы. Интервью было под хруст гравия, мы наматывали круги во дворе Института в перерыве между докладами на конференции.

Кто еще? Марина Абрамович, Ян Фабр… Ромео Кастеллуччи в качестве «ученого» провел эксперимент: в двух прозрачных кубах была женщина, его ассистентка Сильвия, и шимпанзе. Суть, в общем-то, перформанса, заключалось в том, чтобы поменять стороны местами в ситуации подражания и авторства — девушка пыталась повторять за обезьяной то, что она делает, какие позы принимает. Гибкой девушке это удавалось, но за непоседливой обезьяной было сложно следить и одновременно повторять. Там еще были предметы, взятые из картины Де Кирико «Песнь любви»: перчатка, маска и мяч. Они предназначались для обезьяны — как она будет ими манипулировать?

Среди гостей был и фотограф Борис Михайлов. В интервью «Известиям Института» он рассказал о своей первой фотографии: «Это была невероятно красивая женщина, она курила. Я был глубоко впечатлён сочетанием несовместимого — прекрасной женщины и безобразного серого дыма, струящегося из ее сигареты. Тогда ко мне пришло осознание того, что искусство не исчерпывается понятием прекрасного…»

Мы далеко не отошли от «Дау». Это была расшифровка дорожек, наговоренных в период съемок. Было много разных видов манипуляций с текстом, и собственно, подготовка материалов для диджитал-платформы, для книги. Установка была записать все что можно. Микрофон вешался на персонажа, и звук мог сбоить, садилась батарейка, могло быть какое-то трение об одежду, но ты, как археолог, пытаешься расслышать, докопаться до слов, которые произнес персонаж. Ситуация, когда в содержании — одно сплошное содержание. Звук — один сплошной текст, перемежающийся проходами по гравию, мытьем посуды… Это не рафинированный язык, как в кино. Люди могут говорить косноязычно, перестраивая предложение, делая повторы — эта кривизна естественна, в ущерб художественности. Момент появления объектива невозможно не заметить. В каком бы виде это не происходило, все равно рождает внутреннего «цензора» или, наоборот — у каждого по-разному.

Мы имеем много материала, но никогда не сможем охватить его полностью, тем более одновременно. Это дополнительные  материалы,  которые  расширяют  вселенную «Дау».

Чем глубже пытаются говорить о «Дау», тем дальше уходят от самого «Дау». Это опять ситуация ускользания. Я бы хотела предложить поговорить о «Дау» по- другому — языком фотографии.

Записал Викентий Пухарев

Так же на KharkovInform: