ДЫЛДА


Дата публикации: 3 сентября 2020

Фильм выиграл на последнем Каннском «лучшую режиссуру» в программе «Особый взгляд», приз ФИПРЕССИ и номинирован на предстоящей «Нике», что перенесена на осень, в восьми номинациях, включая главные.
Его режиссёру кабардинцу Кантемиру Балагову нет и тридцати, он ученик Сокурова, это его второй полнометраж, а вышедшая три года назад дебютная «Теснота» тоже взяла ФИПРЕССИ на Каннском, множество наград на других фестивалях и кинопремиях и в целом стала сенсацией, новым словом в российском кинематографе.
Ключевое понятие «Тесноты» выражает её название: тесно на Северном Кавказе разным народам с их традициями, ментальностями, верованиями и внутри семьи разным поколениям тоже, — свет, звук, монтаж, формат 4×3 фильма заставляют зрителя это почувствовать, вызывают в нём ощущение сдавливающей тесноты. Ключевое понятие «Дылды» — контузия, действие происходит в первую послевоенную осень-зиму в Ленинграде, и так же, как в «Тесноте», все технические и выразительные средства фильма работают на то, чтобы зритель физически почувствовал контуженность жизни войной.
В «Дылде» оторвавшийся от своих северокавказских корней Балагов более безжалостен и эпичен, так много дававшие «Тесноте» географичность и местный колорит во втором фильме вообще не играют роли, а то, что это Ленинград, заявлено лишь в начале фильма и нескольких кадрах с каналом, мостом, набережной и т. п., нарочно не показано ни одной знаковой картины города вроде Адмиралтейства, Медного всадника, Ростральных колонн. Ленинград, по сути, вынесен за скобки, как и связанное с ним смыслогенное «блокада», чтобы не мешали иному восприятию того, что в кадре.
Все контужены в фильме, не только главная героиня, очень высокая, Дылда, и белёсая, альбинос, время от времени замирающая в приступе, с остекленевшим взглядом и тихо хрипящая. Люди вокруг неё каждый оглоушен, прибит войной по-своему, и аплодирующий невпопад, и с застывшей улыбкой на лице, что выглядит зловеще, как у лучшей подруги Дылды, и даже партийная бонза, живущая в особняке, с прислугой, и выгуливающая ухоженную борзую, вполне искренне говорит Дылдиной подруге: «Думаешь, мы с тобой разные», — когда та, потенциальная невестка, рассказывает о себе как о ППЖ, походно-полевой жене, а не фронтовичке-зенитчице.
Но не эксцентрика и ситуации из ряда вон замещают в «Дылде» географический колорит, эксцентрика — реакция, адекватная или нет, искусственная, не столь важно, не пытающееся отторгнуть, забыть о войне мирное время; когда же человеку не нужно реагировать ни на что и он сам по себе, лицо у него точно такое каменное, застывшее, безжизненное, как у Дылды в течение приступов. Исторический колорит даёт сугубая детализация, наномикромизансцены и любая мелочь, из которых они состоят. Правы критики, отметившие, что в этом фильме актёры и не играют, играют их уши, носы, ресницы и подбородки, позвякивание медалей, шорохи и скрипы. Тихий хрип контуженной Дылды становится в фильме символом эпохи, как и звенящая в её ушах во время приступов тишина, недаром же мелодия той эпохи в финале, пока идут титры, прерывается звенящими паузами: Балагов под конец ещё раз напоминает, о чём на самом деле фильм.
Символ эпохи, что нашёл Балагов, действительно её всеобъемлет и очень точен, а кинематографически — настолько новаторский, что сравнить его можно лишь с механической шнелле-спешкой, становящейся в невероятном «Сыне Саула» Ласло Немеша символом Холокоста.
Андрей Ченко

Так же на KharkovInform: