Андрей Тарковский


Дата публикации: 29 Март 2012
tarkovsky

У входа во ВГИК стоит памятник трем выпускникам-вгиковцам в расцвете их безудержной свободы и таланта: Геннадию Шпаликову, в двадцать лет написавшему сценарий к «Я шагаю по Москве», а через два года, в 1965-м, – к «Заставе Ильича», уже совсем другой истории о молодежи шестидесятых; Василию Шукшину, писателю, кинорежиссеру и актеру, работавшему в колхозе, служившему на флоте, учившемуся в автотехникуме, преподававшему в школе и писавшему так, будто в костре «рвались патроны»; и «советскому» режиссеру Андрею Тарковскому, сумевшему стать символом мирового кино XX века.

Когда-то на пресс-конференции в Германии Андрея Тарковского спросили, не жалеет ли он, что не стал музыкантом, дирижером или художником, как о том мечтал в юности. Тарковский ответил, что, да, жалеет: «Мне кажется, что заниматься музыкой было бы легче». В жизни и в кино Тарковский придерживался того принципа, что «самое могущественное в мире то, чего не видно, не слышно и не осязаемо».

Прожив 54 года, став режиссером семи своих главных картин, Тарковский в кино почти игнорировал мир вещей, но демонстрировал исключительно то, что за ними стоит. Европейская пресса называла это «духовным измерением мира, трансцендентностью, ощущением бесконечности». Тарковский, зная о своем воздействии на зрительскую публику, называл это поиском «ответов на вопросы». В год 80-летия Андрея Тарковского стоит вспомнить о большом кино XX века, которое, по словам одного из европейских режиссеров, является нашим современником также, как, например, Моцарт или Бетховен: искусство вечно — вечно актуально в том числе.

Андрей Тарковский, относившийся исключительно серьезно к себе, к миру и человеческому предназначению [«Неужели судьба людей - лишь цикл бесконечного процесса, смысл которого они не в силах понять?», «Человечество поспешило защитить свое тело. И не подумало о том, как защитить душу. Церковь (не религия) сделать этого не могла», «Я человек невеселый. Сейчас не время много смеяться, на мой взгляд», «Настало время личной доблести. Спасти всех можно только спасая самих себя. В духовном смысле конечно»], никогда не был пафосен, в отличие от многочисленных рецензий на собственное творчество, сменивших осуждение на восторг вместе с историей собственной страны, начавшейся в конце 80-х и продолжающей трансформации. Просто иногда случается так, что человек проживает жизнь в полном соответствии с собственными принципами и мироощущением. В исскустве и собственной биографии Тарковский был горд, но скромен по отношению «к той тайне, с которой общался и которую пытался выразить».

Приступая к своему первому полнометражному фильму – «Иваново детство», 1962, Гран-При Венецианского кинофестиваля – 29-летний Тарковский, увлеченный Куросавой, Довженко, Бунюэлем, Брессоном, по собственным словам, еще совершенно не представлял, что такое режиссура: «Когда я закончил кинематографический институт, я уже совсем не знал, что такое кино. После «Иванового детства» я почувствовал, что при помощи кино можно прикоснуться к какой-то духовной субстанции». Сняв фильм не просто о войне, а войне в конкретном ребенке 12-ти лет, Тарковский, кажется, создал едва ли не самый свой ровный и понятный кинофильм. В СССР «Иваново детство» был воспринят именно так – картина о героическом поведении ребенка на войне. На фестивале в Венеции фильм произвел сильнейшее впечатление как хроника слома детского сознания и демонстрация того, ради чего всё, что свойственно возрасту ребенка, безвозвратно уходит из его жизни. В СССР высшее руководство вынесло свой вердикт: «С чего вы решили, что мы детей так на войне использовали?!» (выполнение опасных разведзаданий – прим.) и фильм появился на экранах с задержкой на четыре года. «Иваново детство» посмотрели 17 млн. советских зрителей, что является зрительским рекордом среди всех картин Тарковского на родине.

Картина «Андрей Рублев», снятая в 1966 году, — Приз ФИПРЕССИ Каннского кинофестиваля, 1969 – названа во Франции «фильмом фильмов, так же, как Библия – книга книг». В 1960 году в СССР отмечалось 600-летие творчества иконописца Рублева. Андрей Тарковский, в соавторстве с Андроном Кончаловским, пишут сценарий, по которому через шесть лет снимают восемь новелл из жизни России XV века, увиденной глазами странствующего монаха-иконописца Рублёва. Снимая картину «о предназначении художника» и не используя привычку советской идеологии к историческим фальсификациям, Тарковский получает рецензию художественной общественности на «Андрея Рублева» как на фильм непатриотический, показывающий Россию «какой-то ужасной, грязной, дикой и жестокой». Госкино явно рассчитывало на более «спокойную» биографию выдающегося иконописца, без религиозно-философской проблематики и средневековых пейзажей, поражающих своим несходством с постулируемыми образцами советской исторической науки.

«Мне всегда не хватало отца. Когда отец ушёл из нашей семьи, жизнь была необычно трудна во всех смыслах. И всё-таки, я много получил в жизни. Всем лучшим, что я имею, тем, что я стал режиссёром, всем этим я обязан матери». Дом детства режиссера — это маленький хутор в ста километрах от Москвы, сегодня затопленный Волгой [о чем Андрей Тарковский говорил, что «моя родина ушла под воду»], где бабушка, мать, сестра и брат прожили несколько предвоенных лет. «Свою деревню» Тарковский всегда любил больше, чем Москву и Париж. Своего отца, поэта Арсения Тарковского, Андрей называл «самым большим сегодня русским поэтом. Вне всяких сомнений. С огромным духовным зарядом. Поэт, для которого самое важное — его внутренняя духовная концепция жизни. Он никогда не писал ничего, чтобы прославиться». Свои отношения c родителями Андрей Тарковский назвал «невысказанными». Обо всем этом «Зеркало» – 1974; Премия «Давид ди Донателло», 1980. «Мне хотелось рассказать не о себе, а о своих чувствах, связанных с близкими людьми, о моих взаимоотношениями с ними, о вечной жалости к ним и невосполнимом чувстве долга». В «Зеркале» стихи Арсения Тарковского звучат в исполнении автора: «Когда судьба по следу шла за нами, как сумасшедший с бритвою в руке…» В «Сталкере» (1979) стихотворение «Вот и лето прошло» читает Александр Кайдановский, в «Ностальгии» (1983) — «Меркнет зрение — сила моя» звучит в прочтении Олега Янковского…

Текст: Татьяна Донец

Так же на KharkovInform: