Виталий Куликов


Дата публикации: 27 июня 2012

Фигура, давно и по праву ставшая знаковой в современной художественной жизни.

— Виталий Николаевич, по образованию Вы книжный график и дизайнер. Кем себя больше ощущаете — художником или графиком?
— Во времена советской власти я сделал иллюстрации к нескольким книгам, но тогда это вызвало резкое неприятие. В середине 70-х одно издание вышло «партизанским» способом. Удалось сделать совсем немного, всего три-четыре полноценных проекта. На мне поставили клеймо формалиста еще с момента изгнания из художественного института. С тех пор работаю с архитекторами. Раньше возможностей было мало. А сейчас другие трудности. Дизайн стал стандартным, картинки заказывают редко. Сегодня проявить себя графику очень трудно. Я существую в нескольких ипостасях: как живописец, как график и как книжный дизайнер. Любая картина начинается с графики, жестких границ, разделяющих разные формы изобразительного искусства, не существует. В последние десятилетия я занят живописью, а книжки готов делать, как только появляется заказ. Вообще, книги — это моя страсть.

— Какие книги Вы сейчас читаете?
— Недавно прочитал книгу Шкляра «Залишенець. Чорний Ворон». Скандальная книга, но мне понравилась. Мне это было интересно. Я ведь из тех краев, где происходят события книги (г. Новогеоргиевск, нынешняя Кировоградская область). Читаю Бродского. Все время возвращаюсь к его творчеству. Бродский — уникальный поэт, глубокий и изощренный. А из современных литераторов с увлечением читаю Лимонова, Быкова, Михаила Нилина.

— У Вас большой опыт по созданию плакатов к спектаклям харьковских и других театров.
— Когда-то я делал их с энтузиазмом. Не могу сказать, что мечтал об этом всю жизнь. Но постепенно втянулся, и стало действительно очень интересно. Считаю, что в свое время искусство плаката было очень позитивным явлением в художественной и культурной жизни. Но сегодня эта форма изобразительного искусства практически исчезла. Рекламный эффект от плаката ничтожный, а поскольку театры вынуждены считать каждую копейку, лучше разместить афишу в газетах, журналах и на телевидении.

— Вы долгое время занимаетесь преподавательской деятельностью.
— Студентам-архитекторам я преподаю основы изобразительной грамоты и считаю, что большего я им дать не могу, а дальше… То, что называется творчеством — это такая странная вещь. Одно дело изобразительная грамота, а другое — воспитание индивидуальности. По-настоящему оно возможно только в живом общении. Для этого надо много времени. Мой единственный учитель, художник Бондаренко, учил меня не только изобразительной грамоте. Даже его какие-то отдельные реплики, какое-то случайно произнесенное слово застревало в памяти. И ориентиры, им расставленные, очень точно помогали потом.. Кроме того, его замечательная библиотека, небольшая, но толковая, четко ориентировала в пространстве визуальной культуры.

— Скажите, любой ли художник должен всегда великолепно рисовать?
— Сейчас это правило действует не всегда. Появляются действительно великие художники, которые не умеют рисовать в том, традиционном смысле. На выставке Херста в Пинчук-центре я увидел, что он не специально рисует плохо, а просто не может лучше. Херст проявляет себя в другом, у него фантазия хорошо работает, всегда богатый ассоциативный ряд. Впрочем, великим художником его трудно назвать.

— А почему же сегодня популярны такие художники, как Херст, и мода на Contemporary Art?
— Отвечу таким же штампом — потому что это раскрученный брэнд. Это конъюнктурная мода. Сегодня надо чем-то удивить зрителя, и не обязательно мастерством. Мозг современного человека перенасыщен любого вида информацией, в том числе и картинками. Очень трудно остановить на чем-то внимание зрителя. Поэтому на любой выставке желание эпатировать вылезло на передний план. Хотя этим приемом искусство пользовалось с самых древних времен. И даже не нужно брать ХХ век, в свое время картины Микеланджело или Давида довольно сильно шокировали их современников. Импрессионисты удивляли всех раздельным мазком, ведь до них была гладкая живопись. И долгое время удивление вызывалось только одним способом — мастерством.

— Вы ощущаете себя художником ХХ или ХХІ века и к какому направлению сами себя относите? Никогда не тянуло в сегодняшний Contemporary Art?
— Я как-то не задавался этим вопросом. Вообще-то, не совсем понятно, что означает термин Contemporary Art. Буквальный его перевод — «современное искусство». Шнитке считал, например, что современным искусством является все, что доступно в нотной записи… Сам себя я ни к какому направлению не причисляю, поскольку сформировался в эпоху хорошо выраженного постмодернизма, когда все было актуально. Направлений в современной живописи стало так много и они настолько измельчали, что их просто не заметно. Есть талантливые люди, которые где-то появляются, что-то интересное делают, но новых концепций нет. Мы как бы выдохлись. Нельзя же считать концепциями инсталляции, хепенинг, перформенс. Это древние формы художественной экспрессии, извлеченные из театрального синтеза.

— Творчество каких художников помогает Вам работать, может быть, вдохновляет?
— У меня в мастерской висит репродукция картины Сурикова «Меньшиков в Березове». Не самая популярная его картина, но в ней ощущается такая глубокая душевная боль, так остро переданы чувства Меньшикова и его дочерей… Джорджио Моранди меня очень трогает. У поляков есть замечательный художник Петр Потворовский. Он у нас, впрочем, мало известен.

— У Вас в мастерской стоит музыкальный проигрыватель. Какую музыку Вы слушаете?
— 99% моих записей — это академическая музыка. Слушаю композиторов венской и нововенской школы. У меня собраны в коллекции почти весь Шостакович и Прокофьев. Времени мало, чтобы просто слушать музыку, поэтому ставлю записи во время работы.

ИНТЕРВЬЮИРОВАЛ: Иван Буйный

Так же на KharkovInform: